83

Снаружи небо окончательно звереет. Гроза больше не предупреждает — она оказывается прямо над нашими головами. Вспышки молний мгновенно сменяются оглушительным громом, без малейшей паузы, словно небо раскалывается пополам прямо над крышей хлева.

Грохочет так неистово, что старые стены хлева сотрясаются, а балки под нашими телами мелко вибрируют в унисон с этим небесным гневом.

Кажется, что еще один такой удар — и ветхая кровля просто рухнет, погребая нас под тоннами сена и обломков, но в объятиях Руса этот первобытный страх превращается в чистый, концентрированный восторг.

После моего оргазма, который, кажется, выжег во мне все дотла, Рус не дает нам обоим ни секунды на передышку. Он отстраняется, выходя из меня, и приподнимается на колени. Я успеваю приоткрыть глаза, и мой взгляд невольно натыкается на его член.

Он выглядит пугающе огромным в этом серебристом свете молний — блестящий, напряженный, покачивающийся в такт его сорванному дыханию.

Смотря на эту мощь, я кожей чувствую, что он еще даже не начинал брать свое. Что все, что было до этого — лишь прелюдия к настоящему хаосу.

Зрелище длится лишь миг. Рус рывком разворачивает меня на живот, заставляя уткнуться лицом в пахучее сено. Он подтягивает меня, приподнимает, ставя на четвереньки, жестко фиксируя мои бедра своими коленями. Помогает сорвать остатки одежды, и теперь между нами не остается ничего, кроме раскаленного воздуха и запаха озона.

Гроза зависла прямо над нами. Молнии бьют одна за другой, превращая чердак в сюрреалистичную студию, где белые вспышки выхватывают из темноты наши сплетенные тела в неприличной позе.

Он входит сзади — резко, до самого предела, разводя мои ноги еще шире, впечатывая меня в шуршащую солому. Он входит так жестко и глубоко, что мне хочется отползти, отстраниться, но его руки не дают, а наоборот притягивают меня плотнее.

Ливень стоит сплошной стеной, и его яростный грохот по крыше жадно впитывает каждый наш звук. Мы стонем, рычим, захлебываемся хриплыми выдохами, отдавая этой ночи все до последнего, но даже наш сорванный крик бесследно тонет в первобытном шуме стихии, беснующейся за тонкими стенами хлева.

Это не похоже на наши ночи в городе. Там я подстраивалась, выгибалась, искала ритм. Здесь — я просто плоть в его руках. Животное наслаждение затапливает разум, когда он берет управление на себя.

Рус заводит руки мне под живот, его пальцы грубо, требовательно находят мой клитор, а ладони с силой вдавливаются в низ живота, выбивая из меня рваные стоны.

В какой-то момент Рус выпрямляется, и из-за разницы в росте я чувствую, как его руки под моим животом буквально приподнимают меня, заставляя мои колени оторваться от сена.

Я висну в его объятиях, опираясь теперь только на ладони, принимая каждый его сокрушительный толчок, когда он буквально просто руками притягивает меня к себе в воздухе.

Он не просто двигается, он прошивает меня насквозь, заставляя выгибаться дугой и искать опору в пустоте, пока его пальцы до белизны впиваются в мои бедра.

Небо над хлевом окончательно раскалывается. Это уже не просто дождь — это яростный, сплошной поток воды, который с таким грохотом обрушивается на старую шиферную крышу, что кажется, будто над нами несется товарный состав. Звук ударов капель заглушает все: мои всхлипы, скрип балок, шуршание сена.

Мы в самом сердце циклона. И пока небо беснуется, Рус отпускает меня снова на колени и продолжает свой сокрушительный танец, вбивая меня в это пахучее сено с каждым новым раскатом грома, будто пытаясь сравнять мой пульс с ритмом самой стихии.

Его тяжелая рука перемещается мне на затылок. Рус не гладит — он резко хватает меня за волосы, наматывая пряди на кулак, заставляя закинуть голову. Он наклоняется и впивается в мои губы, переплетая наши языки в том же яростном, животном танце, который диктует нам гроза за стенами.

Это длится вечность. Я не успеваю считать, сколько раз меня накрывает оглушительными вспышками наслаждения, выжигающими сознание добела. Рус не дает мне улететь окончательно, не дает расслабиться — как только я достигаю пика и готова обмякнуть, он меняет ритм, вбиваясь в меня снова и снова с какой-то исступленной, голодной яростью.

У меня дрожат руки, ноги подкашиваются, а по спине стекают струйки — то ли пота, то ли ледяных капель дождя, прорывающихся сквозь прорехи в крыше. Контраст между этим холодом снаружи и невыносимым пожаром внутри доводит до исступления.

Я впиваюсь зубами в собственную ладонь, пытаясь заглушить крик, пока последний, самый мощный раскат грома не сливается с моим финальным падением в бездну.

Рус затихает лишь спустя бесконечные минуты, когда гроза над хлевом начинает медленно отползать, оставляя после себя только ровный, тяжелый шум воды по крыше. Он медленно опускает меня на сено, но не отпускает — наваливается сверху всем своим весом, придавливая к шуршащей охапке.