Глава 20

Вечеринку устроили в красном уголке цеха.

Не только их цеха — сборочники тоже пришли, человек восемьдесят в итоге, красный уголок был рассчитан на сорок. Стулья вынесли в коридор и поставили вдоль стен, столы сдвинули в середину, накрыли бумажными скатертями. Кто-то принёс ёлочную ветку и поставил в графин с водой. Она стояла криво.

Краснов пришёл с Ритой. Белла Марковна шла сзади — она не торопилась никогда, шла в своём темпе, с сумочкой под мышкой. Рита оглядывалась на мать каждые несколько метров: не отстала? Белла Марковна каждый раз делала рукой: иди, иди.

В красном уголке было шумно, накурено, пахло мандаринами и чем-то жареным. На столах стояли тарелки с нарезкой, бутылки — водка, портвейн, шампанское. Краснов взял шампанское для Риты, для Беллы Марковны, себе налил газированной воды из графина. Со стороны выглядело как шампанское — те же пузыри.

Они нашли места у стены. Белла Марковна огляделась, оценила обстановку с видом человека, который видел заводские вечеринки раньше, чем большинство присутствующих были рождены.

— Нормально, — сказала она. — У нас на Одесском заводе хуже делали.

— Ты на одесском заводе работала? — спросила Рита.

— Бухгалтером. Сорок первый год. — Белла Марковна отпила шампанское. — Потом война, не до вечеринок.

Больше она ничего не добавила. Рита не спрашивала — это была семейная черта, не дожимать.

Краснов смотрел на зал. Серёга Мельников танцевал в углу с девушкой из соседнего цеха — неловко, но с удовольствием. Панков стоял у стены с коллегами из техбюро, пил что-то тёмное. Петухов не пришёл — он вообще редко ходил на общественные мероприятия, это была его черта. Гаврилов стоял у противоположной стены, держал стакан, никуда не двигался.

Потом появился Колян.

Он вошёл с гитарой — не своей, чьей-то, взял у Рашида. Поставил в углу, объявил что-то громко, смешное, зал засмеялся. Краснов не расслышал что — не важно. Это был Колян в своей стихии: шумный, добродушный, немного нелепый и совершенно в своём праве.

Налили всем. Колян встал, поднял стакан.

— Товарищи, — сказал он торжественно. — Уходит семьдесят девятый. Год, который, честно говоря, был как год. — Зал засмеялся. — Но мы живые, и завод живой, и план в основном выполнен — не будем уточнять в чём. За нас. За завод. За новый год, который будет лучше, потому что куда хуже.

Выпили. Краснов поднёс стакан, пригубил воду. Рита рядом пила шампанское, смотрела на Коляна с лёгкой улыбкой — она его видела первый раз, но поняла сразу.

Белла Марковна опустила стакан.

— Хороший тост, — сказала она. — Честный.

— Он всегда честный, — сказал Краснов.

— Кто это?

— Сосед. Был.

Белла Марковна смотрела на Коляна, который уже рассказывал кому-то анекдот.

— Хороший человек, — сказала она. Не вопрос — вывод. У Беллы Марковны были быстрые выводы о людях, и они, как правило, были точными. — Жалко таких.

— Почему жалко?

— Потому что добрый, — сказала она просто. — Добрых всегда жалко.

Рита посмотрела на мать. Потом на Краснова. Он не ответил ничего.

Вечер шёл. Играли пластинки — старые, заезженные, из заводского фонда. Кто-то пел. Кто-то спорил о чём-то в углу — Краснов не прислушивался. Рита разговаривала с Беллой Марковной вполголоса, он слышал отдельные слова, не вникал. Ему было хорошо так — сидеть рядом, слышать голоса, смотреть на зал.

Он думал о том, что прошлый год был сделан правильно. Рацпредложение по СОЖ прошло — через брак, через одиннадцать месяцев, через взгляд Фомина, который он унёс в памяти. Четвёртый разряд. Место в техбюро. Температурная справка с подписью Петухова. Комната.

И Рита, которая сидит рядом и разговаривает с матерью.

Это был хороший год. Медленный, но хороший.

Потом рядом сел Гаврилов.

Краснов не слышал, как подошёл — мастер умел ходить тихо. Просто оказался рядом с пустым стаканом, поставил его на край стола. Сидел, смотрел в зал. Краснов тоже смотрел в зал.

Молчали.

Рита и Белла Марковна разговаривали — Краснов слышал их голоса краем. Гаврилов, наверное, тоже слышал, но не реагировал. Он вообще редко реагировал на то, что его не касалось.

Прошло минуты три. Или пять. Краснов не считал.

— Ты в следующем году на пятый пойдёшь, — сказал Гаврилов.

Краснов посмотрел на него. Мастер смотрел в зал — не на Краснова, в зал, туда, где Колян уже тащил гитару и что-то говорил Рашиду.

— Наверное, — сказал Краснов.

Гаврилов повернул голову. Посмотрел на него коротко.

— Не наверное.

Встал. Взял стакан. Пошёл куда-то — к другой стене, к другим людям. Краснов смотрел ему вслед.

Рита тронула его за руку.

— Кто это?

— Мастер. Гаврилов.

— Он тебя хвалил?

— По-своему.

Рита посмотрела в ту сторону, куда ушёл Гаврилов. Потом обратно.

— Понятно, — сказала она. Она умела не требовать объяснений — это было в ней точное.

Колян наконец взял гитару и начал что-то играть — громко, не очень в лад, но с душой. Зал оживился. Белла Марковна покачала головой — не осуждающе, скорее одобрительно. Стала отбивать ритм пальцем по колену.

— В Одессе так пели, — сказала она. — Только лучше.

— Мама, — сказала Рита.

— Что мама. Я говорю как есть.

Краснов улыбнулся — не потому что смешно, просто так. Белла Марковна увидела и кивнула ему серьёзно, будто он сказал что-то правильное.

Около одиннадцати начали расходиться. Белла Марковна сказала, что устала — говорила это тоном, не допускающим возражений, хотя никто и не возражал. Рита пошла её провожать. Краснов вышел следом — надел пальто в коридоре, подождал, пока они попрощаются с несколькими людьми.

На улице было холодно и тихо. Снег лежал плотный, декабрьский, скрипел под ногами. Белла Марковна взяла Риту под руку — «чтобы не скользить, а не потому что старая», — и они пошли к остановке. Краснов шёл рядом.

У остановки Белла Марковна повернулась к нему.

— Витя, — сказала она. Она называла его Витей с первого визита, без спроса, и он не возражал.

— Да.

— Ты хороший. — Она сказала это коротко, как говорят констатацию. — Я не сразу поняла, но теперь поняла.

— Спасибо, Белла Марковна.

— Не за что. — Она повернулась к Рите. — Пошли, замёрзнем.

Они уехали. Краснов стоял на остановке ещё немного, смотрел на хвост троллейбуса. Потом пошёл обратно — не в красный уголок, домой. Домой — уже привычное слово для новой комнаты.

Он шёл через заводской двор. Снег скрипел. Завод работал — в третьем корпусе светились окна, слышался далёкий ритм прессов. Краснов шёл и смотрел на эти огни.

Он думал о том, что Белла Марковна сказала «я не сразу поняла, но теперь поняла». Это было точно: она смотрела на него три месяца, с первого знакомства, и три месяца что-то решала. Теперь решила. Это было её принятие — не тёплое, не торжественное, просто констатация. «Ты хороший». Для Беллы Марковны это было достаточно.

Он поднялся на пятый этаж. Открыл комнату. Не зажигая света — луна через окно давала достаточно — прошёл к подоконнику, сел.

За окном был завод. Огни, трубы, силуэты корпусов на фоне чёрного неба. Снег отражал лунный свет, двор был светлым, почти дневным.

Краснов смотрел на завод и думал.

Три года. Почти три года — с того марта, когда он проснулся в общаге и потолок был жёлтый. Четвёртый разряд, три рацпредложения, техбюро. Петухов, Архипыч, Серёга, Колян. Гаврилов, который только что сказал «не наверное». Зайцев, который год назад смотрел на него и думал что-то своё. Фомин, который поставил подпись на рацпредложении и смотрел так, как смотрят на человека, которого начинают понимать иначе.

Рита, которая уехала на троллейбусе с матерью и скоро вернётся — не сегодня, но скоро, потому что так оно шло.

Он думал о заводе. О том, каким он его видел три года назад — огромным, сломанным, с люфтом в суппорте и резцом, заточенным неправильно. И о том, каким видел сейчас. Внешне — тот же. Корпуса, трубы, конвейер. Но внутри — что-то изменилось. Не сильно. Незначительно. Но измеримо — если мерить правильными инструментами.

Одно рацпредложение изменило режим СОЖ на одном участке. Это маленько. Один правильно заточенный резец в руках Коляна — тоже маленько. Серёга Мельников, который теперь сам затачивает и сам проверяет шероховатость, — маленько. Справка с коэффициентом корреляции в папке технологического отдела — маленько.

Маленько, маленько, маленько.

Он думал о том, что большое складывается из маленького. Не сразу. Медленно. Но если делать правильно каждый раз — складывается. Это он знал из Германии. Немцы называли это Kontinuität — непрерывность. Не героические рывки, не гениальные озарения. Просто каждый день правильно. Год за годом.

У него оставалось семь лет.

Он достал из кармана листок бумаги. Сложенный вчетверо, исписанный — план. Не написанный, в голове. Он просто держал листок в руке, чистый, и думал.

Пятый разряд — в следующем году, как сказал Гаврилов. С пятым разрядом — заявка на мастера участка, это следующий шаг. С должностью мастера — другие возможности: влиять на операционные карты по всему участку, а не только на своём станке. Предлагать изменения в технологию через официальный канал, не через обход к Зайцеву.

Это 1981-й, если всё идёт правильно. Три года на следующий этап.

Потом — дальше. До Женевы ещё пять лет от 1981-го. Он знал, что к тому времени надо уметь влиять на качество сборки в масштабе всего завода. Не одного участка, не одного цеха. Завода. Для этого нужна другая позиция. Какая — он ещё не знал точно. Но знал, что она будет, если делать правильно.

Он положил чистый листок на подоконник. Не написал ничего. Не нужно — всё это было в голове, прочно, без бумаги.

За окном завод светился в декабрьской ночи. Тихо. Только снег и огни.

Краснов смотрел на завод долго.

Потом подумал: три года позади. Семь впереди. Начали — он говорил себе это в первый понедельник, когда очнулся и потолок был жёлтый. Говорил в конце мая, когда зачеркнул букву «Р» на листе. Говорил в декабре 1978-го, глядя на план цеха из кабинета заводоуправления.

Теперь — другое слово.

Идём.

Он встал. Снял пальто, повесил на крючок. Лёг. Белый потолок, лунный свет в окне.

Снаружи был завод, ночь, декабрь, 1979-й год.

Всё шло.