Глава 22

Олимпиада в Москве началась девятнадцатого июля.

Краснов узнал об этом из репродуктора в цеху — там периодически включали радио в перерывах, новости и музыка чередовались. Диктор объявил об открытии с торжественной интонацией, которая бывает только на больших событиях. Рабочие переглянулись — кто-то равнодушно, кто-то оживлённо. Серёга Мельников сказал, что хочет посмотреть по телевизору прыжки в высоту. Краснов кивнул.

Он думал не об Олимпиаде. Думал о том, что семь дней назад заработала новая система оплаты на его участке, и первые данные уже были.

Данные были хорошие.

Не потому что рабочие вдруг стали трудиться лучше из идейных соображений — этого не бывает. Потому что стимул изменился. Теперь дополнительная премия шла не за штуки сверх нормы, а за квартал без рекламаций со сборки. Это был другой горизонт: не сегодняшняя смена, а три месяца. Рабочий начинал думать иначе — медленнее, но правильнее.

Это было видно по Серёге. Серёга работал чуть медленнее, чем раньше на сдельщине, — примерно на восемь процентов по хронометражу. Но детали выходили чище. Краснов мерил — не каждую, но регулярно. Шероховатость улучшилась в среднем на полтора класса. Это было именно то, чего он хотел.

Гаврилов наблюдал за всем этим молча.

Мастер официально ещё работал — до конца августа, потом пенсия. Он ходил по цеху, как ходил двадцать лет, своим маршрутом. Краснов видел его каждый день, иногда они пересекались у стеллажей или у колонны у входа. Говорили мало — по привычке, по характеру обоих.

В конце июля Гаврилов остановился рядом с Красновым у колонны. Краснов что-то записывал в тетрадь — хронометраж операции, рутинная работа. Гаврилов постоял секунду.

— Правильно делаешь, — сказал он. Негромко, не для кого-то. И пошёл дальше.

Краснов смотрел ему вслед. Гаврилов шёл к выходу — конец смены, шёл домой. Краснов смотрел на его спину и думал: этот человек видел на этом заводе всё. Видел, как строили корпуса. Видел первую машину с конвейера. Видел итальянцев, видел плановые кампании, видел директоров, которые приходили с реформами и уходили без них. Видел всё — и всё оценивал. «Правильно делаешь» от Гаврилова весило столько, сколько никогда не весила бы официальная благодарность.

Краснов вернулся к тетради. Записал последнее число. Закрыл.

Страна тем временем жила Олимпиадой. Американцы бойкотировали — Краснов знал это из первой жизни, знал и сейчас из газет. Заводская многотиражка писала про политический характер бойкота и про то, что советские спортсмены выступят достойно. Рабочие в столовой иногда обсуждали результаты — кто выиграл, кто проиграл. Краснов слушал краем.

Он думал о другом. Олимпиада означала, что страна сейчас на виду — и это значило, что начальство всех уровней хотело хороших показателей. Не потому что вдруг озаботилось качеством — потому что сейчас не время для плохих новостей. Это был момент, когда можно двигаться быстрее, чем обычно.

Он написал докладную о распространении смешанной системы оплаты на второй участок. Подал Фомину.

Фомин читал долго — минут пять, это было долго для одной страницы. Краснов сидел напротив и смотрел на стеклянную перегородку — через неё был виден цех, станки, люди. Гаврилов проходил по дальнему ряду, шёл обычным маршрутом.

— Результаты по первому участку, — сказал Фомин наконец. — Три недели — это мало.

— Три недели — это то, что есть, — сказал Краснов. — Тенденция видна уже сейчас.

— Тенденция может развернуться.

— Может. Тогда остановимся. Но если не пробовать — не узнаем.

Фомин смотрел на него. За стеклом Гаврилов остановился у чьего-то станка, посмотрел, пошёл дальше.

— Распространяй на второй участок, — сказал Фомин.

Краснов кивнул. Встал.

— Краснов.

Он остановился.

— Третий квартал покажет. — Фомин говорил ровно. — Если рекламации вырастут — откатываем.

— Понимаю.

— Если не вырастут — разговор другой.

Краснов вышел. Стоял в коридоре и думал: «разговор другой» — это была формула. Фомин не говорил что именно, но Краснов понял: если третий квартал подтвердит, разговор будет о следующем цехе. Не первом, не втором участке — обо всём цеху.

Это было быстрее, чем он рассчитывал.

Конец июля, август. Олимпиада шла своим чередом — советские спортсмены брали медали, газеты писали про триумф, Москва светилась праздничными огнями. Краснов смотрел новости по телевизору иногда, когда они с Ритой оставались вечером и Андрей уже спал.

Андрей спал много — как и положено в две недели, потом в месяц, в два. Краснов смотрел на него и учился. Не из книг — просто смотрел и делал. Когда Рита устала — брал на руки, ходил по комнате. Разговаривал — тихо, не потому что боялся разбудить, а потому что так было правильнее. Ребёнок слышит голос, привыкает. Это была простая логика, которую Краснов понимал.

Рита наблюдала за ним с выражением, которое он не мог классифицировать точно — не удивление, не оценка. Что-то среднее.

Однажды в августе она сказала вечером — они сидели на кухне, Андрей спал:

— Ты с ним как со станком.

Краснов подумал. Ответ пришёл честный.

— Со станком я тоже разговариваю.

Рита смотрела на него секунду.

— Я знаю, — сказала она.

Это было не осуждение. Краснов это слышал — в интонации, в том, как она сказала «я знаю». Она принимала его таким, какой есть. Человека, который разговаривает со станком и с сыном одинаково — серьёзно, внимательно, без скидок на возраст и материал.

Может, это и было правильно. Краснов не знал. Но другого он не умел.

В сентябре пришли результаты третьего квартала по первому участку. Рекламации — минус двадцать восемь процентов к аналогичному кварталу прошлого года. Это была большая цифра. Не минус пять, не минус десять — двадцать восемь.

Краснов принёс данные Фомину. Положил на стол — лист с таблицей, Петухов помог оформить правильно. Фомин смотрел долго.

— По второму участку когда заработает? — спросил он.

— С октября. Согласование прошло в августе.

— С четвёртого квартала будут данные.

— Да.

— Жду.

Краснов взял лист. Пошёл к двери.

— Краснов.

— Да.

— Гаврилов уходит в пятницу. — Фомин говорил ровно, без интонации. — Ты знаешь.

— Знаю.

— Он говорил о тебе. Перед уходом. — Пауза. — Сказал: «Краснов справится».

Краснов не ответил. Фомин не ждал ответа — повернулся к окну. На этом разговор был закончен.

Проводы Гаврилова устроили скромно — так он и хотел, Краснов был уверен. Красный уголок, человек сорок, стол с нехитрой едой. Говорили коротко — заводской традиционный ритуал: несколько речей, подарок от цеха, фотография. Гаврилов стоял и слушал без выражения — не тронутый и не недовольный. Просто принимал как факт.

Краснов стоял в стороне, смотрел.

Потом, когда все расходились и Гаврилов уже одевался у вешалки, Краснов подошёл. Гаврилов застёгивал пальто — осень, похолодало.

— Иван Дмитриевич, — сказал Краснов.

Гаврилов посмотрел на него.

Краснов не знал, что хочет сказать. Он готовил слова несколько дней — и ни одно не было точным. Это с ним случалось редко, и всегда именно тогда, когда слова были важны.

Он молчал секунду.

— Спасибо, — сказал он наконец.

Гаврилов смотрел на него. Потом кивнул — один раз, медленно. Надел шапку. Пошёл к выходу.

У двери остановился. Не оборачиваясь:

— Не останавливайся.

Вышел.

Краснов стоял у вешалки в пустеющем красном уголке. Думал о том, что эти два слова — «не останавливайся» — были точнее любого напутствия, которое он слышал. Не «удачи», не «справишься» — «не останавливайся». Это было про движение, которое уже идёт, и которое надо продолжать, потому что останавливаться нельзя.

Он вернулся в цех. Смена ещё шла.

Станки работали. Серёга Мельников что-то промерял у своего суппорта, делал пометку в карте. Колян на соседнем участке — Краснов видел его через пролёт — снимал деталь, смотрел. Детали шли.

Краснов встал у своего станка — полсмены в неделю, как условился. Взял заготовку. Включил.

Не останавливайся.

Он работал.