Глава 24

Фомин сказал об этом в феврале, в конце смены.

Зашёл в техбюро — Краснов был там, работал над картой, Панков печатал что-то на машинке. Фомин кивнул Панкову — тот собрал бумаги и вышел без вопросов, умел читать ситуацию. Фомин сел на освободившийся стул, положил руки на колени.

— Краснов.

— Да.

— Меня переводят. В заводоуправление, отдел производственного планирования. С первого марта.

Краснов смотрел на него. Ничего не говорил.

— На цех предложили поставить тебя. — Фомин говорил ровно, без интонации в ту или иную сторону. — Зайцев предложил, дирекция не возражала. Я согласовал.

— Понял.

— Вопросы?

Краснов думал. Вопросы были — технические, про передачу дел, про документацию, про незакрытые вопросы с поставщиками. Всё это можно было выяснить позже. Сейчас был другой момент.

— Нет вопросов, — сказал он.

Фомин кивнул. Встал. Пошёл к двери. Остановился — не оборачиваясь, так, как он иногда останавливался у двери, когда хотел сказать что-то не для протокола.

— Ты был прав насчёт СОЖ, — сказал он.

Краснов помолчал секунду.

— Вы были правы, что требовали согласования.

Пауза. Долгая — для Фомина.

— Ну, — сказал он.

Вышел.

Краснов сидел в техбюро и смотрел на закрытую дверь. Потом на операционную карту перед собой. Буквы были одни и те же, что минуту назад.

«Ну» — это было примирение. Советское, без объятий, без длинных разговоров. Два человека, которые несколько лет смотрели на одни и те же вещи с разных сторон, и оба оказались правы в своём, и оба это признали без слов, только через «ты был прав» и «вы были правы» и одно короткое «ну». Больше ничего не требовалось.

Краснов вернулся к карте. Дописал строку.

Первого марта он сел за стол Фомина.

Кабинет был маленький, за стеклянной перегородкой, из которой был виден весь цех — это Краснов знал, видел много раз, когда приходил к Фомину. Но теперь — сидел сам и смотрел.

Другой угол зрения. Не от станка, не из техбюро — сверху, сквозь стекло. Видно, как Серёга Мельников что-то налаживает на третьем станке правого ряда, как Колян разговаривает с кем-то у стеллажа, как новый мастер первого участка — Краснов поставил туда Рашидова, толкового, спокойного — ходит по своему маршруту. Всё это было видно одновременно, единой картиной.

Фомин смотрел так каждый день. Краснов думал об этом — и понимал теперь, чего ему стоило молчать все эти годы, когда он видел что-то неправильное в цеху. Начальник цеха видит всё, но может не всё. Это разница между пониманием и полномочиями.

Теперь полномочия были его.

Первую неделю он делал то, что делал год назад, когда стал мастером: ходил и смотрел. Не вмешивался — смотрел. Только теперь масштаб другой: не участок, весь цех. Сто сорок человек, двенадцать участков, три мастера, техбюро, ОТК-пост, инструментальная кладовая, две душевые и одна вечно сломанная раковина у входа в раздевалку.

Он записывал всё в тетрадь. Не цифры — наблюдения. Где узкие места, где люди работают хорошо потому что умеют, а где — потому что боятся мастера. Где карты правильные, где устарели. Где стеллаж удобный, а где инструмент лежит так, что за ним надо тянуться через голову.

На второй неделе Зайцев позвал его на планёрку производственного блока — еженедельную, начальники цехов, технологи, нормировщики. Краснов сидел и слушал. Это был другой мир, чем участок или даже цех: здесь говорили о заводе как о целом, о потоках между цехами, о том, где узкое место не в конкретном станке, а в согласовании между производствами.

Он слушал и думал: всё то, что он делал на участке и в цеху, — это ноготь на пальце. А завод — это тело. Чтобы тело работало правильно, мало починить ноготь.

После планёрки к нему подошёл начальник шестого цеха — пожилой, в очках, фамилия Берёзкин. Пожал руку. Сказал: «Слышал про твою систему оплаты. Интересно». Краснов ответил: «Приходи, покажу данные». Берёзкин кивнул.

Это был первый разговор с коллегой в новом качестве. Не как мастер к начальнику, не как рабочий к технологу — как равный к равному. Разница ощущалась физически.

В конце марта Фомин зашёл в цех — уже из заводоуправления, посмотреть. Краснов был у своего стола, разбирал бумаги. Увидел Фомина в стеклянную перегородку — тот шёл по цеху медленно, оглядывался. Краснов вышел.

Они встретились у колонны. Фомин смотрел на цех — туда, откуда смотрел двадцать лет.

— Как? — спросил Фомин.

— Нормально. — Краснов помолчал. — Вы правильно расставили мастеров. Рашидов справляется.

Фомин кивнул. Продолжал смотреть на цех.

— Стеллажи у третьего участка надо передвинуть, — сказал он неожиданно. — Я давно думал, но руки не доходили.

— Я уже замерил, — сказал Краснов. — На следующей неделе.

Фомин посмотрел на него — коротко, с тем выражением, которое Краснов знал: оценивающее, без эмоций.

— Хорошо, — сказал он.

Повернулся. Пошёл к выходу. Краснов смотрел ему вслед.

Это тоже было примирение — второе, дополнительное. Фомин сказал про стеллажи не потому что не мог не сказать. Сказал потому что хотел убедиться: Краснов видит то, что надо видеть. Краснов ответил: уже замерил. Это был правильный ответ.

Вечером Краснов сидел у себя в кабинете — уже после смены, цех затих, только дежурное освещение. Смотрел в окно. Не в стеклянную перегородку, в настоящее окно — во двор.

Двор был пустой, тёмный. Корпуса вокруг. Снег почти сошёл, только у стен остались серые полосы.

Он думал о Зайцеве. О том разговоре в декабре 1977-го — первом, когда он пришёл в технологический отдел через голову Фомина с рацпредложением по СОЖ. Зайцев тогда сидел спиной к окну и спрашивал: «Ты токарь третьего разряда». Краснов: «Пока».

Пять лет прошло. Третий разряд — давно пятый. Мастер — позади. Начальник цеха — теперь.

«Пока» всё ещё было правдой. Но «пока» сдвинулось — к следующему уровню, который он ещё не знал точно какой. Технический директор? Главный технолог? Это были должности, о которых он не думал конкретно — только как о позиции, с которой можно влиять на всё производство, а не на один цех.

До Женевы три года.

Он встал. Выключил свет в кабинете. Пошёл домой — Андрей ждал, Рита ждала, Белла Марковна, которая теперь жила у них три дня в неделю, тоже, наверное, ждала.

У выхода из корпуса он остановился. Прислонился к косяку, посмотрел в темноту цеха.

Сто сорок человек. Его теперь. Не в смысле собственности — в смысле ответственности. Их работа, их стимулы, их карты, их инструменты, их знание о том, как делать правильно или неправильно — всё это было теперь его задачей. Не потому что они не умели сами. Потому что система, в которой они работали, была его задачей.

Это была большая ответственность. Он чувствовал её — не как тяжесть, как вес детали в руке: знаешь, что держишь, и держишь правильно.

Вышел. Дверь закрылась за ним.