Глава 4

В понедельник второй недели у Коляна сломался станок.

Краснов услышал раньше, чем увидел: звук изменился — не стал громче, а стал другим, появилась вибрация, которой не было, короткий металлический рывок, и подача встала. Колян выключил. Постоял, почесал затылок. Подошёл к станку с той стороны, где ходовой винт, потрогал рукой, попробовал прокрутить — не пошло. Снова почесал затылок.

— Вась, — крикнул он в сторону прохода, — Вась, тут опять.

Наладчик Вася пришёл через десять минут. Посмотрел, тоже потрогал, сказал «заклинило», сказал «к обеду починим», ушёл. Колян занял соседний верстак, закурил, стал смотреть, как Краснов работает. Не назойливо — просто смотрел, потому что больше нечем было заняться.

Краснов работал и думал о Коляне.

Не о том, как его починить или спасти — об этом он уже думал и пришёл к тому же, к чему приходил каждый раз: не знает. Он думал о другом: о том, как Колян стоит у верстака. Спокойно стоит. Без раздражения, без тревоги. Станок сломан, смена идёт, план капает, а он стоит и курит с таким видом, будто это нормальная часть рабочего дня, — что, собственно, так и есть, это и была нормальная часть советского рабочего дня.

В Ингольштадте простой станка был событием. Не катастрофой — событием, требующим немедленной реакции: наладчик, запись в журнал, анализ причины, отметка в сменном отчёте. Не потому что начальство кричало — потому что все понимали: простой это потери, потери это деньги, деньги это чьи-то зарплаты, в том числе твоя. Цепочка была короткая и видимая.

Здесь цепочка была длинная и невидимая. Колян не видел связи между своими тремя часами простоя и чем-либо конкретным. Зарплата у него была ставочная — простоишь ты или нет, в конце месяца получишь примерно одно и то же. План цеха выполнится или нет — это была головная боль Гаврилова, не Коляна. Колян отвечал за своё рабочее место, а рабочее место сейчас не работало не по его вине. Значит, он чист. Можно курить.

Это была не лень. Краснов понял это давно, ещё в первой жизни, просто тогда не мог сформулировать. Это была рациональная реакция на нерациональную систему. Колян делал ровно то, на что у него были стимулы. Стимулов беспокоиться о простое не было — он и не беспокоился.

— Вить, — сказал Колян, — ты сегодня вечером что делаешь?

— Читаю, наверное.

— Опять читаешь, — сказал Колян без осуждения, просто констатировал. — Ты в последнее время всё читаешь. Раньше не читал так.

— Раньше по-другому жил.

Колян докурил, смял окурок о край верстака, бросил в мусорный ящик. Попал.

— Ты вообще изменился, — сказал он задумчиво. — Не пьёшь почти, читаешь. Гаврилов вчера тебя хвалил, я слышал.

— Что говорил?

— Да я не разобрал точно. Что-то про план. — Колян пожал плечами. — Хвалил, в общем. Тебя редко хвалят.

Это было правдой. Реципиента не хвалили — реципиент был рабочей единицей среднего качества, которая не выделялась ни в плохую, ни в хорошую сторону. Краснов знал это из памяти, которая досталась ему вместе с телом, — размытая, без деталей, но в целом верная.

— Желудок у тебя прошёл? — спросил Колян.

— Какой желудок?

— Ну ты говорил — желудок, поэтому не пьёшь.

— А, — сказал Краснов. — Лучше стало.

— Это хорошо, — сказал Колян серьёзно. — Желудок — это серьёзно. У моего дяди был желудок, он потом операцию делал. Страшная история.

Краснов кивнул. Колян помолчал, потом ушёл в туалет — просто потому что делать больше было нечего. Краснов снял деталь, промерил, поставил следующую заготовку.

К обеду Васи не было. В половине первого Колян сходил к нему сам — нашёл в дальнем конце цеха, тот ковырялся в другом станке, сказал «после обеда», Колян кивнул и пошёл в столовую. Без злости. Вася сказал после обеда — значит, после обеда. Так устроено.

Краснов обедал рядом с ним и думал о простом арифметическом факте: три часа Коляна, умноженные на количество рабочих дней в году, умноженные на количество людей в цехе, у которых бывало похожее, давали число, которое он даже не хотел считать точно. Большое число. Очень большое. И это был только один цех, и только простои оборудования, не считая брака, переделки, ожидания материала, нарядов не в то время.

Немцы называли это Verschwendung — потери. В Toyota это называлось muda. Одно из первых правил было: сделай потери видимыми. Пока ты не видишь, что теряешь, ты не можешь перестать терять. Колян не видел. Гаврилов видел — в масштабе цеха, грубо. Выше — не знал.

Система не хотела, чтобы видели. Не из злого умысла — из устройства. Видимые потери требуют объяснений, объяснения требуют ответственности, ответственность неудобна. Проще не видеть.

— Слушай, — сказал Колян, зачёрпывая борщ, — а ты на пятый разряд не думаешь?

— Думаю.

— Я тоже думал. Пять лет думаю. — Колян засмеялся — беззлобно, над собой. — Там же экзамен серьёзный.

— Серьёзный.

— Ты бы сдал, наверное. Ты сейчас как-то иначе работаешь. — Колян смотрел в тарелку, но говорил как будто о чём-то, что его давно занимало. — Мне Петрович сказал — у тебя брака вообще нет за последнее время. Это как?

— Резцы правильно точу, — сказал Краснов.

— И всё?

— И всё.

Колян посмотрел на него. Что-то хотел сказать — Краснов видел, что хотел. Потом не сказал. Снова в тарелку.

— Научишь? — спросил он наконец. Тихо, почти не спросил — как будто оговорился.

Краснов посмотрел на него. Колян не поднял взгляда.

— Научу, — сказал Краснов.

Колян кивнул. Больше не говорил об этом — ни тогда, ни после. Как будто и не спрашивал. Но Краснов запомнил: спросил.

После обеда Вася всё-таки пришёл. Разобрал ходовой узел прямо на месте, покопался, нашёл причину — лопнула одна из пластин в муфте, заменил из запасов, собрал. Колян постоял рядом, наблюдал. Вася объяснял вполголоса — что сломалось, почему. Колян слушал.

— Теперь до следующего раза, — сказал Вася, вытирая руки ветошью. — Муфта старая, надо бы менять всю, но где возьмёшь.

— Когда следующий раз? — спросил Колян.

— Как повезёт. Может, год простоит, может, месяц.

Колян кивнул. Вася ушёл. Колян включил станок, послушал — работает, — взял заготовку, встал к суппорту. Краснов смотрел, как он работает: привычно, без лишних движений, руки знали своё дело. Не плохой токарь. Средний — но не потому что не умеет, а потому что не видит смысла быть лучше. Смысл не очевиден, когда за ним специально не смотришь.

Это было несправедливо. Не в смысле обиды — в смысле арифметики: человек, у которого есть способность, не реализует её не потому что не хочет, а потому что система не создаёт для этого условий. Расточительство, которое никто не считает расточительством.

К концу смены Колян нагнал примерно треть потерянного — работал быстро, но не суетливо. Остальные две трети остались в потерях, нигде не записанных и никем не оплаканных.

После смены они шли в общагу вместе. Март уже чуть потеплел, снег на дороге раскис, под ногами чавкало. Колян рассказывал про Рашида — тот вчера пел, пели долго, Краснов, мол, зря не пришёл.

— Ты умеешь петь? — спросил Краснов.

— Я? — Колян удивился. — Нет. Я слушаю. Рашид поёт, я слушаю.

— Что он поёт?

— Всякое. Высоцкого в основном. Немного своё.

Они дошли до общаги, поднялись. Колян разулся, лёг на кровать с газетой. Краснов сел к столу, достал тетрадь — туда, где таблица с температурой и браком. Записал сегодняшние цифры. Посмотрел на предыдущие.

Корреляции пока не было — не потому что нет связи, а потому что данных мало, неделя это не срок. Надо собирать дальше.

— Вить, — сказал Колян из-за газеты, — ты чего пишешь всё время?

— Цифры.

— Какие цифры?

— Рабочие. По смене.

Колян помолчал. Потом газету опустил, посмотрел через комнату на тетрадь.

— Зачем?

Краснов подумал, как ответить. Не соврать, но и не сказать лишнего.

— Хочу понять, — сказал он, — где теряем.

— Где теряем, — повторил Колян. Подумал. — Везде теряем. — Сказал это без горечи, как очевидный факт. — Ну и что с того?

— Хочу знать, где именно.

Колян посмотрел на него ещё немного. Потом газету поднял.

— Ты странный, Вить, — сказал он. — Но это не плохо.

Краснов записал последнюю цифру, закрыл тетрадь, убрал под книги. Встал, налил воды из чайника, выпил стоя у окна. За окном был двор, сумерки, мокрый асфальт блестел под фонарём. Справа были видны корпуса завода — далеко, огни в темнеющем небе.

Он думал о Коляне. Не о том, что с ним будет — это он знал, это знание лежало в нём тяжело и тупо, как лежит в кармане что-то, что нельзя выбросить и незачем носить. Он думал о сегодняшнем обеде. О тихом вопросе — «научишь?» — который Колян задал так, будто оговорился.

Человек, который спрашивает «научишь?», хочет быть лучше. Это не исчезает просто так. Это можно погасить — равнодушием, или системой, которая не даёт смысла, или водкой, которая заменяет смысл на время. Но сначала оно есть.

Краснов решил то же, что решал каждый раз, когда думал об этом: просто быть рядом. Не опекать, не советовать, не читать лекций про здоровый образ жизни. Рядом — и в правильный момент ответить, если спросит. Он спросил один раз, ответ был «научу». Значит, научит. Остальное — не его.

Может, этого хватит. Краснов не знал. Он вообще многого не знал о том, можно ли что-то изменить в жизни конкретного человека, или жизни идут так, как идут, и всё, что можно — это быть рядом и не мешать плохому чуть дольше обычного. Может, и этого достаточно. Может, нет.

Он лёг. Колян читал газету, шелестел страницами. Батарея шипела. За окном завод стоял в темноте и работал в три смены, и где-то там, в третьем корпусе, наладчик Вася заполнял журнал, и в журнале не было графы для трёх потерянных часов, потому что журнал учитывал другое.

Краснов закрыл глаза.

Завтра он покажет Коляну, как точить резец. Не потому что это изменит всё. Просто потому что спросил.