Глава сорок шестая: Хентай

Воскресенье — единственный день, когда я могу позволить себе роскошь не быть Авдеевым.

Я — просто папа. Тот, который с утра строит из конструктора нелепую башню, обреченную на неминуемое разрушение, и тот, кто с серьезным лицом обсуждает преимущества розового клея с блестками над обычным.

Стаська, получив свои подарки, которые я привез из Калифорнии, уже с головой ушла в сборку какой-то сложной роботизированной хреновины, которую, по идее, собирают подростки, а не четырехлетние девочки. Но моя дочь — не обычная девочка. Она — моя личная маленькая Вселенная, живущая по своим законам. И я готов сжечь весь мир дотла, лишь бы в этой Вселенной всегда светило солнце.

— Пап, смотри, — она тычет мне под нос какую-то микросхему, — если поменять поля… полярность на этом контакте, можно увеличить крутящий… момент. Но тогда код… придется переписать.

Я уже даже не удивляюсь.

Я просто привыкаю и заранее готовлюсь к тому, что подростковый кризис настигнет ее лет в десять и это будет маленький пиздец, но пока у меня еще есть время подготовиться.

— А это точно так должно быть? — тычу пальцем в какую-то деталь, которая на мой дилетантский взгляд, прикручена точно неправильно.

— Точно, — уверенно кивает она, нажимает на кнопку на специальном пульте — и фиговина начинает двигаться. Только теперь понятно, что это рука.

— Ты у меня гений, Станислава Вадимовна.

Она гордо задирает нос. Вся в меня.

После недели разговоров по телефону и чтения сказок по видео-связи, весь этот день принадлежит только ей. Развивающий центр, где она с упоением ковыряется в каких-то проводах с другими такими же маленькими гениями. Потом — обед, где я, все-таки уговариваю ее съесть пасту, но поддаюсь на уговоры перед возвращением домой все-таки купить ей сладости и молочный коктейль. А после — встреча с психологом.

Анна Сергеевна — приятная женщина лет сорока, единственная, кто смог найти подход к моему маленькому урагану. Она говорит, что одаренность — это не только дар, но и огромное бремя. Что психика Стаси похожа на натянутую струну, и моя задача — не дать ей порваться.

Я помню, как эта струна чуть не лопнула два года назад. Помню ее пустые, остекленевшие глаза после аэропорта. Ее молчание, которое длилось три мучительных месяца. Ее ночные крики. И свою собственную беспомощность, свою ярость, свой холодный, выверенный план мести. Я тогда едва удержал своего внутреннего Цербера на цепи. Едва снова не переступил черту, за которую когда-то поклялся себе больше никогда не заступать.

До сих пор иногда просыпаюсь по ночам, потому что снится, что Шутов не успел и Стаська… Каждый раз, когда смотрю на дочь, на ее безмятежное лицо, когда она спит, накрывает ледяной волной страха. Страха ее потерять. Это мой личный ад и моя незаживающая рана. Хрен его знает, сколько времени должно пройти, прежде чем я не буду хотеть перегрызть горло каждому, кто даже просто смотрит на нее с подтекстом. Наверное, так и сдохну невменяемым папашей.

Телефон в кармане вибрирует. Достаю и разворачиваю сообщение от Крис на весь экран.

Прислала мне фотку: сидит на скамейке возле вольера с каракалом, на коленях — раскрытая книга. Кошка лежит в дальнем углу, но ее уши уже не так плотно прижаты к голове, как обычно. Она как будто просто смотрит — настороженно, но без агрессии.

Да неужели она ее реально приручит?

Ну а чё, Авдеев, вот тебя приручать у нее тоже неплохо получается, и даже без розовой макулатуры.

Барби: Между прочим, мы почти подружились. Маруся дала мне дочитать главу до конца, и даже не смотрела как на отбивную!

Я чувствую, что улыбка растекается по роже.

Моя сумасшедшая Барби. Читает книжки дикой кошке. В ее упрямстве и наивной вере в то, что она может приручить дикого хищника просто начитывая всякий романтический мусор, есть что-то такое… настоящее. Что-то, что цепляет меня сильнее всех ее сексуальных провокаций.

Следом прилетает короткое видео. Она что-то тихо говорит камере, а потом поворачивает ее на Марусю. И каракал, вместо привычного шипения, издает какой-то странный, гортанный звук. Почти мурлыканье.

Я качаю головой.

Я: Ладно, сдаюсь, мой ты дрессировщик от бога.

Барби: Хочешь, и тебе почитаю?

Я: Зачем, если я и так из твоих рук ем?

Я отправляю сообщение просто на импульсе — херня, которая случается со мной настолько редко, что можно посчитать на пальцах двух рук за всю мою жизнь.

В приемной у Анны Сергеевны удобный диван, и я откидываюсь на спинку.

Стаська уже в кабинете, а до сообщения Кристины я пытался сосредоточиться на отчетах в планшете. Пытаюсь вернуться к этому занятию снова, но мысли все время сбиваются и возвращаются к Крис. К тому ее приступу ночью. Как она шарахнулась от меня. Как мне самому на секунду показалось, что она боится, что в моей руке вместо стакана с водой — что-то… опасное?

И потом — снова все хорошо, ни намека на попытку хотя бы попробовать объяснить, что случилось. Наверное, нужно перестать играть в понимание и терпение, и спросить в лоб. Чтобы точно понимать, что делать в следующий раз. И самое главное — не провоцировать, если дело, вдруг, и во мне тоже.

Телефон звонит снова. На этот раз — Дэн.

— Соскучился по моему мелодичному голосу? — отвечаю я, переключаясь на рабочий лад.

— Встретиться надо, Авдеев, — голос Дэна звучит как железо, без обычной иронии. — Есть разговор.

Я напрягаюсь. Его это «есть разговор» в дуэте с фирменным «пиздец уже случился»-тоном мне отлично знакомы.

— Я сейчас с дочкой. Что-то срочное?

— Да.

— Окей. Мы через час будем в «Планете Пончиков» на Соборной. Стаська выпросила фастфуд. Подъезжай, если не боишься испачкаться шоколадным кремом.

Пауза. Слишком длинная.

— Авдеев, — говорит он наконец, и в голосе друга я слышу нотки, которые мне совсем не нравятся. И тоже как раз, потому что я отлично знаю, что за ними обычно следует. — Это не для детских ушей. И вообще не для посторонних.

Я откладываю планшет. Тело инстинктивно собирается, как перед ударом. Мозг начинает лихорадочно перебирать варианты. Проблемы с бизнесом? Кто-то из наших общих «старых знакомых» решил о себе напомнить?

— Что случилось, Дэн? — спрашиваю уже другим тоном — холодным и четким.

— Давай не по телефону. Перетрем с глазу на глаз. Без твоей мелкой.

Я молчу, обдумывая его слова. Он прав. Если разговор настолько серьезный, то тащить с собой дочь — последнее дело.

— Хорошо, — говорю после паузы. — Давай в клубе. Через два часа. В моем ВИПе. Там точно не будет посторонних.

— Буду, — коротко отвечает Дэн.

Я сижу в тишине приемной, глядя на закрытую дверь кабинета. Чувство тревоги, которое не отпускало меня последние дни, сгущается, превращаясь в тяжелое, холодное предчувствие.

Что бы это ни было, мне это точно не понравится.

Я смотрю на экран телефона, на фотографию Крис, улыбающейся на фоне дикой кошки.

И впервые за долгое время хуевое предчувствие внутри меня поднимает голову и тихо, предупреждающе рычит.

Я отвожу Стаську домой затемно. Мы читаем сказку про дракона, который на самом деле не злой, а просто одинокий. Стася засыпает у меня на груди, и я еще долго лежу, не шевелясь, вдыхая ее запах — смесь молочного шоколада, детского шампуня и безусловной, абсолютной любви.

Этот маленький, сопящий комочек — мой якорь. Причина, по которой я каждое утро встаю и иду рвать этот мир на куски. Причина, по которой я держу своего внутреннего зверя на самой короткой цепи.

Осторожно перекладываю ее в кровать, укрываю одеялом. Наклоняюсь, целую в теплый лоб. Она что-то бормочет во сне, улыбается. И в этот момент я чувствую почти болезненную нежность. Такую, что сводит скулы. И мысленно желаю дохлому Таранову не найти покоя в своем аду никогда, до скончания веков.

Выхожу из детской, тихо прикрываю за собой дверь. В гостиной полная тишина. Иду на кухню, наливаю себе стакан воды. В кармане вибрирует входящее — от Крис.

На экране — снова ее фотография. Она сидит у себя в квартире, на диване, завернутая в клетчатый плед, как в кокон. На коленях — чашка с чаем. Рядом — коробка с пончиками. Один она уже надкусила, и на верхней губе остался смешной след от крема. Глаза у нее чуть сонные, волосы растрепаны, но она улыбается. Так искренне, так наивно, что у меня внутри что-то теплеет.

Барби: Соскучилась, Тай. Ужасно. Это ты виноват, что все пончики без тебя — не вкусные.

Я усмехаюсь. Моя невозможная, колючая Барби, которая читает книжки диким кошкам и ревнует меня как дикая.

Пальцы сами начинают набирать ответ: «Тоже скучаю, коза. Пончики — это только начало. Скоро…»

Закончить не успеваю буквально на полуслове перебивает звонок от Дэна.

Да что у него там за недержание, блядь?

Я хмурюсь, принимая вызов.

— Уже в клубе, жду, — голос Дэна звучит резко, без предисловий. — Ты через Канаду сюда что ли едешь, Авдеев?

— Я только что уложил дочь спать. Буду через час.

— Не тормози.

Его нетерпение меня бесит. Я не люблю, когда меня торопят. Особенно когда я мысленно уже переключился на Крис и в голове заплясали картинки — одна пиздатее другой, и все с ней голой в главной роли.

Но я знаю Дэна. Если он говорит «срочно», значит, земля горит под ногами.

— Еду, — бросаю я и сбрасываю звонок.

Дорога до клуба занимает двадцать сорок. Я лечу, игнорируя скоростной режим, стараясь не сильно нарушать правила. Глухое, неприятное предчувствие скребется где-то под ребрами. Вся та легкость, то тепло, что подарил мне вечер с дочерью и смешная фотка Барби, испаряются, как дым.

В клубе аншлаг. По воскресеньям тут всегда так. Но наверху. В моем ВИПе, слышно только отдаленный гул и здесь уже пиздец накурено — в пепельнице на столе столько окурков, как будто кроме моего лучшего друга здесь еще десяток невидимых курильщиков. Дэн сидит в кресле, спиной ко входу. Перед ним на столе — ноутбук.

Невидимый сигнал — если он привез свою «рабочую лошадь», значит, пиздец уже случился, и вопрос стоит в количестве последствий. Что-то мне, судя по взгляду Дэна, уже прилетело, но какого-то хрена я еще не понимаю, что и куда именно.

— Что за похоронная процессия? — спрашиваю я, садясь напротив.

И я вижу в его глазах то, чего не видел уже очень давно. Какую-то мрачную, тяжелую решимость.

— Дэн, блядь…?

— Авдеев… слушай… — начинает он, и его голос звучит непривычно сипло, — ты знаешь, что мы друзья. Больше чем друзья. Ты мне как брат, Вадим. Все, что я делал и делаю — я делаю ради тебя. Ради твоей безопасности. Ты должен это понимать.

— Дэн, — чувствую, как внутри нарастает раздражение. — Хватит мять булки. Выкладывай. Кто под меня копает на этот раз?

Он смотрит.

В упор.

Как будто ему до сих пор не уверен, что нужно открывать рот.

В гул музыки с танцпола врезается стук каблуков — официантка приносит мой «фирменный коктейль» — минералку с лимоном. Зажимаю стакан в ладони, мысленно начиная обратный отсчет от трех. Если Дэн не откроет рот — я из него, блядь, все это дерьмо вытрясу.

— Девочка, которую ты ебёшь… — Он как чувствует — начинает говорить ровно после моего мысленного «один и пуск».

Какого…?

— Она не Кристина Барр, Авдеев.

Мои пальцы сжимают стакан как клещи, так, что ребра выжженного рисунка намертво отпечатываются на ладони.

— Она Кристина Таранова.

«Девочка, которую ты ебёшь — Кристина… Таранова».

Мой мозг гоняет это дерьмо со скоростью света, пытается стереть острые грани об мой рационализм. Да какого хрена?! Какая в пизду «Таранова»?!

Дэн открывает ноутбук, разворачивает экраном ко мне — и откидывается на спинку дивана.

Взглядом дает понять — жри это дерьмо сам, я уже наелся.

Никогда за все свои тридцать восемь лет я не прятал голову в песок — всегда все дерьмо встречал в лобовую, типа, если сразу и с разбега — то и последствия как-то не так ёбнут. Но в этот раз тупо… тяну время. А может ссыкую? Не хочу открывать глаза, потому что тогда — все, жопа. Прощайте мосты назад.

Но фото — Крис.

В темном зале, явно на сцену, возле шеста.

Практически голая. Хотя, какое, нахуй, «практически», если эти крохотные нитки и треугольник ткан между ног даже трусами назвать сложно, а кроме них на ней — больше ничего. Только свет софитов и отдаленные тени рук, которые ложатся на ее грудь, как будто лапая.

— Какого. Хуя. Дэн? — Каждое слово — как осколок стекла, режущий горло.

— Она танцевала стриптиз, — говорит Дэн, и его слова, как гвозди, вбиваются в мой мозг. — В крутом клубе в Лондоне. Я тоже не сразу узнал.

— Не сразу? — у меня в башке — хулиард вопросов. Так много, что даже не знаю, с которого начать. — Дэн…

Он сразу понимает мою предупреждающую паузу.

— Она сама на меня вышла, — говорит это — но смотрит не на меня, а куда-то в сторону. — Рассказала слезливую историю про то, что ты, такой придурок, убил ее любимого папашку, а я — мудак, тебе в этом помогал. Сказала, что из-за нас мачеха выгнала ее из дома и она буквально оказалась на улице. И что… ну, в общем, мечтает о том, чтобы устроиться на приличную работу, но если там узнают, что она раздевается за деньги — ее в приличный офис даже на пушечный выстрел не пустят. Сказала, что я обязан ей помочь, потому что это и моя вина тоже, что…

Дэн машет рукой, типа, дальше уже рефлексия.

Я перевариваю.

Медленно. Впервые в жизни мой работающий как швейцарский механизм мозг дает сбои — шестеренки проворачиваются со скрипом, пока я листаю фото, на каждом из которых — моя Барби.

Голая.

Пошлая.

И с ёбаной штангой в соске.

— Это я ей доки на имя Кристины Барр сделал, Авдеев, — признается Дэн, — организовал пару левых рекомендаций, чтобы она устроилась в американский офис.

— Тогда понятно, почему служба безопасности не нашла к чему прицепиться, — говорю на автомате, пока фотки на экране меняют тональность.

Это явно селфи — с лужайки перед универом, в короткой юбке и гольфах, где Кристина улыбается в камеру так… как, блядь, она улыбалась на тех фото, которые прислала мне сегодня. Абсолютно, блядь, так же. Я уверен, что если тупо наложить фотографии одну на другую — не будет никакой принципиальной разницы.

— Это откуда? — показываю Дэну то фото, где она получилась особенно милой — в шарфе, смешной дутой куртке и длинных полосатых гольфах поверх лосин.

«Скажи, что это она не тебе присылала, ради, блядь, бога…»

— Это… ну… типа, она скидывала, когда просил, — нехотя отвечает Дэн. Мы сто лет дружим, он знает, что означает моя перекошенная рожа. — Авдеев, блядь, да тебя тогда на горизонте ее жизни вообще не было!

Я поднимаю на него взгляд. Холодный. Пустой.

— Ты ее трахал?

Вопрос звучит глухо. Как будто не я его задаю.

Дэн вздрагивает. Мотает головой.

— Нет. Клянусь, Авдеев, нет. Ни хрена не было. Она… не подпускала. Держала на расстоянии. Динамила по полной.

— А что было? — Я захлопываю крышку ноутбука — хватит с меня этого дерьма. Подаюсь вперед, упираясь локтями в стол. Пальцы сжимаются в кулаки.

Дэн кривится.

— Да так… пару раз… трогал. За сиськи, за задницу. Она позволяла. Дразнила. Но не давала. Говорила, что не готова.

Башка взрывается картинками. Мерзкими и прилипчивыми.

Его руки на ее теле. На том самом теле, которое я целовал, которое ласкал.

На теле, которое я считал своим.

Я чувствую, как желчь подкатывает к горлу.

Глотку стягивает острая потребность вцепиться в кого-то зубами.

Хотя, почему в «кого-то», если моя дурная звериная сущность уже нашла жертву.

— Блядь, Авдеев, не смотри так на меня — ни хуя не было после того, как она залезла к тебе в трусы!

В моей голове — взрыв. Миллиарды осколков памяти разлетаются в стороны. Каждое ее слово, каждый жест, каждый взгляд — все приобретает новый, уродливый смысл.

Она же с первого дня мне на глаза лезла.

Лазареву так «изящно» подвинула, лишь бы сунуть себя мне под нос.

Ее интерес, который я принимал за живой ум.

Все, блядь — пиздеж.

Диссонанс. В моей голове две Кристины. Одна — моя. Теплая, дерзкая, настоящая. Та, что смешно морщит нос, когда ест пиццу, и засыпает у меня на груди. Та, что читает книжки дикой кошке.

И вторая — Таранова. Та, которая втиралась ко мне в доверие, пока я, как последний идиот, впускал ее в свою жизнь.

Я чувствую, как в кармане вибрирует телефон.

Она. Это точно она. Хочется раздавить телефон в руке. Превратить в пыль, вместе с Кристиной. Выпустить как песок сквозь пальцы — и пошло все нахуй.

Дэн продолжает рассказывать — как выследил ее когда она вернулась.

Узнал, что работает на меня, узнал, что она ему пиздит.

— И поэтому решил напиздеть заодно и мне? — припоминаю тот наш разговор по телефону, когда он мне на голубом глазу соловьем заливал, что все проверил — и с Кристиной Тарановой никаких проблем.

— Я, блядь, ее пас, Авдеев! — рявкает Дэн, впервые за вечер. — Хотел понять, что она мутит. Думал, у нее просто говно в башке пузырится — типа, влезет к тебе в койку, ты ее поебёшь и на том все закончится. Ну ты же не дебил, чтобы что-то перед ней вскрывать — я же, блядь, тебя знаю.

Ничего такого я при ней и правда не палил.

Но в башке вдруг отчетливо ковыряет — она устроила молчаливый протест, когда узнала, что приедет Лори. И я четко зафиксировал, что узнала она об этом до того, как сказал я. Просто увидела уведомление на телефоне? Какого хера Барби, ты вообще брала в руки мой телефон?

«Барби».

Прозвище, которое еще час назад казалось интимным, почти нежным, теперь отскакивает от языка, как плевок. Хочется выплюнуть его вместе с привкусом желчи.

Мы с Дэном пересматриваемся.

Он молчит, но его молчание давит, как могильная плита. Закономерный и единственно логичный вопрос буквально висит в воздухе, густой и ядовитый.

— Я так понимаю, весь твой сегодняшний шухер — это потому, что ты узнал, кто подложил Таранову мне в постель?

Каким-то шестым, звериным чутьем знаю, что он сейчас скажет.

Чье имя назовет.

— Гельдман, — сразу отвечает Дэн. На этот раз без прелюдии.

Сука.

Пиздец.

Дэн молча протягивает телефон.

Отлично — еще фоточки, охуеть, как я счастлив.

А в глубине души не представляю, что буду делать, если она там…

Да ну нахуй, просто не думай об этом.

На экране — снова Кристина. Возле казино Гельдмана. С ним. Он кладет ей руку на плечо. Она смотрит на него… внимательно? Выслушивает очередное задание? Ее лицо — маска. Идеальная, непроницаемая маска хорошей девочки, которую я, идиот, принимал за чистую монету.

Дэн показывает даты — за день до нашего отлета и сразу после.

Вспоминаю аукцион. Лицо Крис, когда они были лицом к лицу. Ее ложь: «Я его не знаю… неприятный тип…»

Гельдман. Старая, скользкая гнида.

Мой внутренний Цербер, которого я так долго держал на цепи, просыпается. Не рычит. Просто скалится. Голодный, злой, предвкушающий кровь. Я чувствую, как его когти скребут по моим ребрам изнутри, как яд растекается по венам, превращая кровь в лед.

Внутри что-то обрывается. Громко, со звуком лопнувшей стальной струны. Тонкая нить, которая еще связывала меня с тем Вадимом, который мог чувствовать, который позволял себе роскошь — доверять, — натягивается до предела и с хрустом рвется.

Телефон в кармане вибрирует снова. Я достаю его. На автомате.

На экране — ее сообщение. Новая фотография. Она сидит на своей кровати, обнимая того уродливого серого зайца, которого я ей купил. На ней только моя футболка — я даже не понял, когда именно Кристина успела ее забрать. Что еще я «не заметил» у себя под носом, когда был слишком увлечен ёбаной штангой в соске и вкусом ее губ?

Кристина улыбается так искренне и даже как будто беззащитно. Улыбается та девочка, с которой я гулял по Нью-Йорку, которую я целовал в лифте, которую я трахал до беспамятства.

Моя Барби. Мой очаровательный Троянский конь.

И в эту секунду я, кажется, всей душой ее презираю.

Презираю так сильно, что хочется раздавить телефон, превратить ее улыбающееся лицо в месиво из стекла и пластика.

Провожу пальцем по ее губам на экране. Мысленно стираю это кривлянье.

Хочется написать: «Малыш, ну зачем так сильно стараешься? Уже все, расслабь булки, приплыли мы с тобой, мой очаровательный Троянский конь, в полный пиздец».

— Я думаю, Гельдман ее подсунул «в долгую», — нарушает слишком затянувшееся молчание Дэн.

Объяснять, что это значит, мне не нужно.

Кристина должна была влезть не только ко мне в трусы, но и в душу, в дом, к моей дочери. Тихо, незаметно, как раковая опухоль, пустить метастазы своего предательства во все сферы моей жизни. И тихо, не отсвечивая, сливать все, до чего дотянется.

Или просто ждать один-единственный «звездный час» — сделку, на которой ёбаный Гельдман точно хорошо меня поимеет.

Не важно, вот это уже вообще ни хуя не важно.

Сука.

Сука, блядь.

Я смотрю на эту фотографию. На ее улыбку. И чувствую, как внутри меня взрывается холодная, слепая, всепоглощающая… пустота.

Сжимаю в руке стакан с водой. Так сильно, что пальцы белеют.

Стекло не выдерживает.

Трескается. Лопается. Осколки впиваются в ладонь.

Боль. Острая, режущая. Отрезвляющая. На мгновение. И это хорошо. Это правильно.

Эта боль — честная. В отличие от нее.

Я смотрю на свою руку. На кровь, которая стекает по пальцам, капает на полированную поверхность стола. Красные, густые капли.

— Авдеев, блядь, совсем сдурел?! — в голосе Дэна паника.

— Херня, — говорю я. Стряхиваю кровь на пол — широким мазком. — Это просто царапина.

Боль в руке — ничто по сравнению с дырой у меня в груди.

Дырой, в которую прямо сейчас проваливается вообще все.

В которую я выбрасываю Кристину.

Оставляю только образ, который теперь наполнен пустотой.

Смотреть на него все еще хуево, но это пройдет. Я умею выбрасывать из себя все лишнее. Особенно — тупую рефлексию по тому, что яйца выеденного не стоит. Не первый раз мне подсовывают вот такие «подарочки». А вот почему я так проебался — вопрос. И повод лучше фильтровать.

— Одно слово, Авдеев, — голос Дэна становится тише, в нем появляется знакомая мрачная решимость. — Одно, блядь, слово — и она исчезнет. Сменит континент, имя, внешность. Забудет, как тебя зовут. Я все устрою.

Он предлагает отличный и легкий выход. Простой. Окончательный. Стереть Крис из моей жизни, как неудачный черновик. Вырвать эту занозу, пока она не вросла в кость.

Искушение согласиться и разрешить другу сделать всю грязную работу, слишком сильное, почти непреодолимое. Дэн умеет проворачивать такие фокусы — не в первый раз. С ее головы даже волос не упадет, но она просто перестанет существовать. В моей жизни точно.

Я смотрю на свою кровоточащую ладонь. На красные капли на столе.

Пытаюсь понять, почему не болит — не терминатор же я, в конце концов.

А потом доходит, что болит. Просто в груди болит сильнее, и ощущается только там. По сравнению с этим распоротая ладонь — просто херня, не стоящая даже испачканной салфетки.

Значит, малыш, ты у нас Кристина Таранова.

Медленно, очень медленно, качаю головой.

— Нет.

Дэн слегка хмурится.

— Слушай, друг, я все понимаю, но… врубай голову. Она..

— Она останется, — перебиваю я. — Кристина Таранова останется. И сделает свою грязную работу.

Я вижу, как лицо Дэна меняется.

Начинает врубаться.

Криво усмехается.

— Собираешься поиграть, мудила? — Дэн достает сигарету, закуривает, откидывается на спинку дивана, с тем самым выражением лица, когда его мозг «безопасника» уже раскручивает как минимум пару подходящих сценариев.

— Гельдман думает, что держит меня за яйца? — дергаю плечом. — Пусть думает. Пусть его маленькая шпиона… что-то увидит.

Дэн качает головой.

— Авдеев, блядь, у тебя вообще сердце есть?

Я негромко смеюсь. И на мгновение этот смех пугает даже меня самого.

Лёва, Лёва, на этот раз тебе точно пизда.