Глава 27

Двинская тайга, 1965 г

Горит огонь... Взлетают в морозном воздухе искорки, постреливают, а чудится Прасковье, что видит она лицо Татьяны. Что сквозь дым она на нее смотрит и улыбается! И глаза веселые, и лицо белое да румяное. Красивая!

— Да ты в своем ли уме?! — зашипела Галина и ткнула Прасковью в нос кулаком в колючей рукавице. — Стоит тут, лыбится. Голову-то опусти, сама не позорься и меня не позорь!

Прасковья так и сделала, а на сердце все равно теплее стало. Спаслась Татьяна, как есть спаслась! Улетела будто пташка. Весной вернется, станет петь, радоваться жизни. Это ей, Прасковье, еще жить и мучиться.

Но себя она жалеть не будет. Может, потом как-нибудь, когда время придет. А не придет, значит, так тому и быть. Чернота стала привычной, не отлипает. Утром ли встанешь, в ночь ли глаза закроешь, тут она, рядышком. Ластится, шепчет в ухо: погоди маленько, скоро, скоро придет расплата...

Ждет Прасковья. А пока ждет, все кукол своих плетет. Вытащит солому из тюфяка и знай себе крутит. Времени свободного сейчас поболе, огороды разводить не надо, только за зверьем смотреть. Вот она переделает обычные дела, примостится в хлеву рядом с телочкой и ну давай пальцы колоть. Имена каждой кукле дает, а через то имя и к чужому сердцу подбирается. Ведь все на свете сердце имеет: и человек, и птица, и зверь. И кукла, потому что через ее руки будто оживает, теплой становится.

...Горит огонь. Жарко так, что по спине пот ручьем льется. Стоят все по кругу, не шелохнутся. И Светка стоит, дрожит, что болотная осина.

Что же ты, подруженька, слова доброго не скажешь? Почему молчишь, глаза свои блудливые прячешь?

Да разве ж она что скажет? Прасковья вздохнула и в карман полезла. Достала соломенную куколку и, замахнувшись, кинула ее в пламя. Схватилась сухая солома, вспыхнула ярко и пропала в черном дыму. Тетка дернулась, зыркнула на нее тяжело и синюшные губы поджала.

«Лови, Танечка! — глянула в небо Прасковья. — Мой тебе прощальный подарок! Скоро... скоро увидишься с ней... Обо всем и поговорите. Если на то будет воля божья...»

Ветер вдруг сменился: заволокло ее сторону дымом. Но Прасковья не зажмурилась, подняла голову и сквозь него на Лешку посмотрела. Всего с десяток шагов их разделяет, а кажется, целая жизнь. Прикрыл глаза ладонью, морщится. Светлые кудри из-под шапки на ветру шевелятся.

Хотела она и про него куклу сделать, да все никак сил в себе не найдет. И пальцы как ледышки становятся, неповоротливые, неживые. Словно в полынью их опустила и водит в воде, ищет что-то. А что, сама не ведает. Может, сердце?..

Тут щеку обожгло чьим-то взглядом, и сразу внутри обмерло, скукожилось, затихло. Отец Дементий по кругу идет, все ему кланяются и к руке прикладываются. Благодарят.

За что? Ясно за что: за спасение.

Как бы удержаться и зубами ему эту благодарность не выказать, не вцепиться до хруста в его руку? Так бы и сгрызла, обглодала бы ему пальцы, аки дикий зверь. Но ведь не выйдет. Только себе хуже сделает.

Не время еще... не время...

Остановился перед ними. Тетка Галина едва на колени не бухнулась, уткнулась в его холеную ладонь, заистерила:

— Батюшка родной... спаси и помилуй... Век бы на тебя смотрела, сокол ясный…

Тошно-то как, аж зубы сводит и в горле горечь разливается.

Но Прасковья шагнула, набрала побольше воздуха внутрь и голову склонила. Пахнет от отца Дементия не то гнилой картошкой, не то дохлой мышью, так что лучше и не дышать при нем вовсе. Тускло светится крест на широкой груди. А руки у него белые, мягкие, как у девушки. Впрочем, она и у себя-то таких рук не помнит. В детстве, разве. А как доить и граблями работать стала, куда вся красота делась.

Целовать мочи нет, а надо. Ткнулась холодным носом, а потом почувствовала, как он ей другую руку поверх платка положил и голову-то прижал покрепче. У нее ажно волосы на затылке зашевелились. Была б еда какая утром, сразу бы обратным ходом пошла.

Ничего, ничего... терпи...

…Тянутся дни, и кажется, что все зря, но Прасковья чует: все случится ко времени. Чернота, что на груди у нее беличьим хвостом свернулась, точно знает, когда чему свершиться.

Ходит Прасковья меж общинных будто невидимка. А люди — и не люди вовсе, а тени. Вроде как солнца и тепла ждут, да только не понимают, что свет, как и темнота, рождаются внутри.

Вот так остановишься, прислушаешься и понимаешь, о чем каждый думает. И страшно становится, и странно. Раньше Прасковья бежать от всего этого хотела, спрятаться в спасительный закуток рядом с коровой и козами, а нынче нет: впитывает людскую злобу, словно речной песок, кормит свою черноту.

Вот и солнце припекать стало. Весной в воздухе запахло.

В один день птичка села на окно и клювом постучала. Прасковья встрепенулась, ладонь к мутному стеклу прижала.

«Это ты?» — поскребла ногтем, вглядываясь в черные бусинки глаз.

Птичка головкой поводила и крылышки расправила.

«Подожди! Сейчас я…»

Прасковья из избы выскочила, на ходу заматывая платок, и следом за птичкой. Потому что знала наперед, что будет знак.

Вот и дождалась!

Птичка на забор, а Прасковья сквозь бревна смотрит. Потом оглянулась: все чем-то заняты, никому до нее и дела нет. А вон Светлана с ведром чешет. И тут Прасковью в шею будто кольнуло. Проследила за ней немигающим взглядом, пока та за забор не вышла. И Прасковья за ней тихонько.

Остановилась с другой стороны и стала глядеть, как Светлана с горки спускается. И что-то вдруг вспомнилось, как они с Лешкой там, у реки, стояли. Тотчас жаром и лицо, и шею обожгло. Зажмурилась Прасковья, пальцы в кулаки сжала с такой силой, что ногти в кожу впились. А все не так больно, как сердце-то стискивает. Как сырой веревкой… Ажно воздуху не хватает!

«Ненавижу! Ненавижу!» — колотится в висках, и оранжевые круги перед глазами, что языки пламени.

Ох, как же плохо... Господи, где же ты? Помоги преодолеть...

Спаси и сохрани! Спаси и...

— Спасите! Спа… А-а-а!..

Распахнула глаза Прасковья и не сразу поняла, что голос-то чужой, не ее. А потом на речку глянула и обмерла...

Только ведро на льду осталось. А полынья в два раза больше стала. Вода темная, страшная… И птичка на снегу:

«Фьить!.. Фьить!..»

Голосок-то какой звонкий, радостный…