Эпилог
— Дядя Родя, а ты мне дашь порулить? — Тимофей обхватил Белозерова со спины за шею, встав на заднее сидение.
— А ну-ка сядь! — шикнула на него Аглая.
— Тимоша, сядь! — поддержал ее Родион.
Ехали они медленно, но дорога была узкая, да еще и с высокой колеей посередине.
— Надо детское кресло установить. В город поедем или еще куда, без него никак.
— Я уже большой! — наморщил нос мальчик.
— Есть правила, и если я их нарушу, меня накажут, — строго ответил Родион.
Тимофей моргнул длинными ресницам, но тут же расцепил руки. Сел к окошку и закрепил ремень. Аглая бросила на Родиона быстрый взгляд: вот умеет он доносить свои мысли без уговоров и ругани, и Тимоша его слушается. Спокойный, уверенный, добрый...
— Все хорошо? — почувствовав ее взгляд, улыбнулся Родион.
— Да. — Она приложила ладонь к стеклу. Окна не открывали, чтобы не надышаться пыли. — День сегодня какой-то особенный, тебе не кажется?
— Для меня теперь любой день особенный, — прозвучало в ответ. — Я для бани место расчистил, осталось сруб поставить. Зайдешь посмотреть?
— Зайду. И когда только успел?
— Короткими перебежками. Хочу до осени доделать.
— Почему до осени?
Машину немного занесло вправо, и Родион обхватил ее руку горячей ладонью.
— Потом скажу.
— Когда?
— Скоро!
Аглая прикусила щуку изнутри, но улыбка все равно становилась все шире и шире.
Они объехали холм и остановили машину под раскидистой рябиной.
— Тимоша, отстегивайся! — скомандовал Родион. — Поможешь вещи донести. Аглаюшка, выбирай место, какое тебе нравится!
Она вышла и пошла к поляне, сплошь заросшей ромашками и васильками.
— Родя, смотри! — вскинула руку, указывая на зависшее над ней облачко. — Никогда не видела такого!
— Наверное, утренний туман еще не рассеялся! Тут низина.
— Наверное... — Аглая еще пару минут наблюдала, как облачко парит легким перышком всего в нескольких метрах от земли.
— Мама, хочешь, я тебе букет соберу?
— Хочу! — Аглая забрала у сына пакет с конфетами и печеньем, и Тимофей ринулся вперед, нырнув в высокую траву.
— Отличное местечко, — одобрил Родион. — Здесь и расположимся!
***
Я еще помню свое имя. Не знаю, зачем, ведь там, куда я стремлюсь, его у меня не спросят.
Я не знаю, какой сегодня день, но чувствую, что он последний... Самый светлый, самый лучший день, когда я наконец смогу стать свободной.
Я так долго выбиралась из темноты, что потеряла счет времени. В тот миг, когда она поглотила меня, захлестнула черной болотной жижей, я осознала, что все это жуткий сон, от которого я вряд ли проснусь. Но мне был нужен свет! Ведь я стала тем, что называют оголенной, блуждающей душой...
Мрак, который окружал меня, стал моим домом, но я продолжала искать выход. Долго, очень долго. Но что значит время для души, которая знает, что ей необходимо?
Бабка Гмыря как-то сказала, что не боится божьего суда. Главное, чтобы о тебе помнили хорошее. Тогда я не понимала этого, а сейчас, когда вокруг так светло, я наконец чувствую то, что когда-то чувствовала в той, своей прежней жизни, когда была рядом с матерью.
Каждый шаг в моем новом воплощении давался мне нелегко. Я видела проблески и бежала туда в надежде, что сейчас все получится, но натыкалась лишь на вечную темную ночь... И все же, однажды у меня получилось. Я ощутила зов боли, которую могла исцелить. Забрать себе, ведь я сама была болью и не боялась ее. Как тогда, с Любой и ее ребеночком...
Могла ли я представить то, что произошло потом? Те люди видели меня! Меня! Их страх и переживания, словно солнечный луч, разорвали завесу тьмы и вселили в меня веру. Это повторилось еще несколько раз, я становилась сильнее, забирая их боль и ужас.
Однажды я встретила на своем пути женщину. Она была воплощением света и радости. Мне захотелось коснуться ее изнутри, почувствовать тепло, которое она излучала. Стать ее глазами, ее голосом, ее руками, рассказать ей о том, что я пережила... ощутить сладкий вкус конфеты на губах...
Она видела меня, не осознавая, что я — это она. Ее пальцы держали карандаш и выводили на листке линии... Да, это все, что я могу, потому что не умею лучше.
Быть тем, кто я есть, странно... Я — воздух, вода, шум ветра, трава и дождь... Я могу быть чем угодно, но хочу только одного: обрести свет в своей душе.
Она помнила меня, та женщина... И я нашла ее. Нашла и ужаснулась той боли, что поселилась у нее внутри. Я хотела знать, за что он так поступает с ней. Приходила к нему ночами, сжимала в руках его черное сердце. И однажды оно не выдержало.
Все это время я была рядом, мне некуда было уйти. Здесь меня помнили и называли царевной...
А потом появилась другая... у нее был маленький мальчик... Кажется, когда-то я тоже этого хотела... В нем я вдруг увидела знакомые черты, но не могла вспомнить, откуда это во мне.
Пока не появился его отец.
Мрак внутри меня вновь поднял голову, я не могла ему сопротивляться. Вечная борьба, от которой я устала... Я просто хотела хоть на миг быть той, которой никогда не была. И когда мне это удалось, когда моя ладонь сжала детскую руку, я уже не сомневалась в том, что должна была сделать.
Его черное сердце остановилось, но разве это моя вина?
Сегодня тот самый день. Я чувствую это. Слышу детский смех и тянусь к нему, как когда-то тянулась на зов матери.
Я жажду прощения и прошу только о том, чтобы меня помнили...
Иди ко мне, мой мальчик...
Все плохое и хорошее, что было и есть во мне, все это любовь…
Ты видишь меня?..
Как же хорошо, что ты есть...
***
Аглая приставила ладонь ко лбу и посмотрела на сына. Мальчик стоял к ним спиной, и она не могла понять, чем он занят.
— Тимоша!
— Я за ним смотрю, не переживай! — Родион поставил корзинку и коробку на траву.
— Ты и покрывало взял?
— Какой пикник без покрывала?
Они взялись за концы и расстелили клетчатый плед.
— Трава высокая, сядешь и ничего не видно, — с беспокойством заметила Аглая. — А лес рядом.
— Сразу видно, городская, леса боишься! — хмыкнул Родион, но тут же добавил: — Слежу я за ним, глаз не спускаю!
— Следи, пожалуйста! А я пока накрою. М-м-м, сколько вкуснятины! Огурчики, укропчик, редисочка! Ой, ты и ножик взял? Я тогда сейчас по-быстрому салатик настругаю. Что он делает?
— Стоит.
— А чего стоит-то? — Аглая поднялась с коленей и опять посмотрела на сына. — Тимоша!
Мальчик обернулся.
— Все хорошо?
Он улыбнулся, кивнул и показал на что-то пальчиком за своим плечом.
— Что ты там такое интересное увидел? Родь, пойду гляну. — Она отдала ему нож. — Ты уж тут сам похозяйничай, ладно?
— Иди, беспокойная мать! Все сделаю в лучшем виде! Тебе хлеб солью посыпать?
— Посыпь!
— А на помидорку сырок положить?
— Положи!
— А Тимошке?
— А Тимошке сыр на сыр и сыром сверху припечатать!
— Будет сделано!
Касаясь ладонями шелковистой травы, Аглая шла к сыну и жмурилась от солнечных поцелуев. У нее в груди щекотало от ощущения огромного счастья, которое спешило выплеснуться из нее, как вода из дождевой бочки во время ливня. Она склонилась над вихрастой макушкой и прошептала в маленькое ушко:
— Я люблю тебя!
— Мама, смотри! — схватил он ее за руку. — Ты видишь?
— Что, милый? — От ярких летних красок рябило в глазах.
— Бабочка!
Аглая проследила за его пальцем и ахнула, заметив взмывшую в небо бабочку. Она была какого-то необыкновенного, лазурного цвета, с бархатистыми крылышками и разливающимся вокруг них сиянием. Но уже через мгновение бабочка исчезла, словно ее и не было.
«Будто растворилась в голубом небе...»
— Мама, мама! — отвлек ее Тимофей. — Радуга!
Она помотала головой и от удивления открыла рот.
— И правда, радуга! Откуда? — Сейчас Аглая и сама чувствовала себя ребенком. Восторг охватил ее с головы до ног. Никогда в ее жизни не было столько чудес сразу! Или она попросту не замечала, что мир может быть таким завораживающим! — Родя, смотри! Ведь только что ничего не было!.. Ты видишь?
— Ого! Слушайте, да она двойная! Я сейчас телефон принесу, вместе сфотографируемся на фоне этого чуда!
— Только чур я сам буду фоткать! Сам! Сам! — Мальчик побежал к Родиону.
— Конечно, сам! — подхватил его на руки Родион.
— Мама, а ты мою куклу опять не взяла?
— Нет, не взяла. Забыла! — вытирая выступившие слезы, ответила она.
— Ну ничего, она не обиделась! — рассмеялся мальчик.
В голове Аглаи мелькнула какая-то мысль, но тут же исчезла, как легкое облачко... или лазурная бабочка...
А вот радуга осталась.
— Мамочка, а можно, у меня когда-нибудь будет сестра? Пусть ее зовут Прасковья, ладно?
Аглая и Родион посмотрели друг на друга и замерли.
— Прасковья?.. — удивилась Аглая.
— Как в песне, я у тети Оли по радио слышал!
— А что, мне нравится эта идея! — поцеловал мальчика Родион. — Так, смотрим в кадр! — Он обхватил их за плечи, прижал к себе и развернул телефон экраном. — Радугу видно, нас тоже! Тимоша, жми на кнопку! Улыбаемся и говорим...
— Сы-ы-ыр!
***
— Я стар уже, но сердце молодое в моей груди пылает страстью к вам...
Иван Петрович вытащил из кармана платок и промокнул щеки и лоб. Сделав глубокий вдох, огляделся и одернул рубашку.
— Пылает страстью к вам... Так... Ах, Ольга, мне не знать покоя, пока... пока...
— Иван Петрович, Иван Петрович, вы где?
— Здесь я, на объекте! — Старик свел к переносице седые брови и четким шагом направился к фонтану.
Из-за угла усадьбы выбежал молодой парень в каске.
— Иван Петрович, сейчас ставить будем. Вы сказали, без вас не начинать. Бригадир зовет.
— Ага. Иду!
Парень покачал головой и рассмеялся:
— Без вас не начнем!
Иван Петрович отмахнулся и погладил выщербленную каменную облатку фонтана.
— Вот ведь, теперь и не вспомню, чего я там насочинял. Что, Марьюшка, удивляешься? Скоро и до тебя дело дойдет. Станешь опять красивой. Аглаюшка у нас талант и работяга! А я ей помогать буду.
Старик нагнулся над фонтаном:
— Дренажную систему до ума доведем, воду пустим, и забурлит вокруг тебя жизнь, прекрасное созданье! Ой, что это?..
С несвойственной возрасту прытью, Иван Петрович перелез через край и склонился над своей находкой.
— Как это?.. Откуда?
На прелых листьях лежали два перстня.
— Ну и ну... Мистика какая-то...