Глава 7
Двинская тайга, 1957 г
В молельной избе было жарко и душно. Толстые бледные свечи горели неярко, шипя и чадя вонючим дымком. От стены до стены толпились люди. Прасковья жалась к тетке Гале и постоянно зевала от нехватки свежего воздуха. Ей хотелось к матери, но та лежала в беспамятстве уже несколько дней, и Прасковья жила в избе вместе с другими женщинами.
Раскрылась дверь, люди расступились, образовывая проход. Галина с Прасковьей оказались в плотном кольце чужих тел. Теткины руки обхватили девочку за плечи и притянули ближе. Раздались первые шепотки, которые быстро переросли в монотонный гул:
— Батюшка… батюшка… благослови… милосердствуй!
Прасковья привстала на цыпочки, чтобы хоть что-нибудь разглядеть, но ростом она была мала, да и силенок удержаться не хватало. В животе заурчало, она сглотнула вязкую слюну и тяжело вздохнула. На службу следовало идти натощак, чтобы заслужить благословение. Это раньше ее кормили сразу с утра, а теперь она выросла и наравне со взрослыми должна вкушать пищу только после молебна. Прасковье исполнилось семь, как и белобрысому Лешке, который появился в их общине прошлой осенью. Однажды Прасковья увидела его, когда тащила огромный кабачок с огорода, и остановилась, разглядывая новенького, который растерянно озирался возле поленницы. Но тут появился дядька Федор — подручный отца Дементия.
— Иди, Прасковея, нечего зенки попусту лупить! — пробасил он и погрозил ей пальцем с толстым желтоватым ногтем.
Прасковья подхватилась и попыхтела дальше, испуганно вжимая голову в плечи. Не гоже девке лупиться на парня, чашу грехов своих полнить, так учила ее тетка Галина. Но потом, когда вся община собирала на поле картошку, Прасковья снова увидела мальчика.
— Тебя как звать? — перебравшись через несколько межей, присела она рядом с ним и стала складывать мелкие грязные клубни в плетеную из ивняка лохань.
— Леха, - пробурчал он.
— А ты чей?
Он поднял голову и в упор посмотрел на нее, хмуря белесые брови.
— Ничей!
— Так не бывает!
— Бывает, — сквозь зубы процедил он. — Отстань.
Прасковья оглянулась по сторонам, а затем хитро прищурилась:
— А я знаю, кто на болоте живет! Шишимора! Она такая маленькая, и у нее…
— Параскева! — гаркнул голос над ее ухом. — Ах, ты ж окаянная! Кличу ее, она не отзывается! Трется уже рядом с парнем, ты гляди-ка! Все отцу Дементию скажу, так и знай! Как же отмолить-то тебя, несчастную, коли ты уже испорчена! — пока тащила прочь, отчитывала ее тетка Галя. — Вся в мать, прости господи, вся в мать!
Прасковья бычилась, но семенила рядом. Так ведь и тумаков огрести можно было ни за что, ни про что. У тетки рука крепкая, задница потом огнем горит.
Галина затащила Прасковью в избу и велела:
— Поклоны бей да моли слезно, пока не вернусь! На вечерней службе отцу Дементию покаешься! Горе ты мое…
Хлопнула дверь. Поправив сбившийся платочек, Прасковья привычно встала на коленки напротив почти черной иконы. Прошептав молитву, опустила голову, но вместо того, чтобы ткнуться лбом о выскобленный пол, замерла, разглядывая маленького паучка. Он перебирал лапками, метался из стороны в сторону, испугавшись ее тени, и Прасковья выставила перед ним палец в надежде, что он на него взберется.
— Где шишимора живет, знаешь? — спросила она. — Не знаешь? А я знаю…
***
— Чад своих наперед выставьте, — разнесся по избе голос Дементия.
Прасковью вытянули из толпы, словно по воздуху, и оказалась она перед отцом Дементием вместе с другими подростками. Было их немного, всего пятеро. Галина с другими женщинами говорила, а Прасковья подслушивала, что бог их наказывает, призывая младенцев, потому как родители — грешники и никак не отмолят себе прощение. Что отец Дементий за них тяжелую ношу тащит, расчищает им путь, и следовать за ним надо, во что бы то ни стало.
Уважают отца Дементия, слушаются его, а Прасковье он совсем не нравится. Борода у него длинная, хоть и не старик вовсе, лицо гладкое, а глаза - темные, колючие, пробирающие до самых костей, от его взгляда спрятаться хочется.
Живет Дементий в избе на пригорке, а остальные ниже. Вокруг лес да топь, а у них здесь рай земной во спасение. Так люди говорят. Только какой же это рай, когда все разговоры только о тьме вселенской? И нет радости, все пустое, грех!
А радость есть! На днях корова отелилась — теленочек смешной, на ножках еле держится, к матери прислонится и стоит, дрожит, лупит огромными блестящими глазками под длиннющими ресницами. И молоком пахнет...
К избе, в которой теперь Прасковья с другими женщинами живет, другая изба пристроена — в ней коровы, козы да куры. А еще сенник есть — в него все лето сухое сено сгребают. Если подняться по деревянной, грубо сколоченной лестнице, да посмотреть вниз, кажется, что перед тобой настоящее грозовое облако. И пахнет оно так, что голова кружится! Лежать бы и лежать на нем, выискивая в сухой траве синие махровые головки васильков.
Стены в загоне крепкие, чтобы лесной зверь не пробрался. Прасковья помогает Галине кормить и чистить стойла, смотрит, как тетка доит, и переживает, что теленочку молока не хватит.
Бычок в отдельном стойле имеется, за ним особый пригляд нужен. Знает Прасковья, что детки от него родятся.
И петух у них есть — ходит важно, поклевывает кур в красные гребешки, как отец Дементий свою паству за самую малую провинность. Молодые петушки, которые из яиц получаются, подрастают, а потом их забивают. В каждой избе одного оставляют с курями, а лишних-то в суп. Жалко Прасковье их поначалу было, а потом привыкла. У птицы век короткий, пока яйца несет, нужна, а как нет — тоже в приход. Другого-то птица ничего делать не умеет, только зерно клевать, да квохтать.
Галина Прасковье всегда кружку парного молока подносит и стоит, смотрит, как она пьет. Тетка - главная. Она живность блюдет и радеет за нее, руки у нее мозолистые, сильные, на мужские похожи. И детей нет, вот она Прасковью-то и приглядывает, учит всему.
Пробовала Прасковья и пряжу прясть из козьей шерсти. Пальцам щекотно, горячо. Только на одном месте сидеть тошно. Другие бабы и девки между собой общаются, песни поют, а Прасковье скучно, не песенная у нее, видать, душа. Так, послушать разве что.
Сказки-то куда интереснее! Про лес, про шишимору болотную, про лешего или змея-горыныча. Бабка Гмыря уж больно шустра на это дело! И откуда только знает про нечисть лесную? Тетка Галина ругается, говорит, что нет ничего краше господа славить, да разве мало они славят? Только об том и молятся. Нет, тетка говорит, в лесу никаких леших да шишимор!
Как же так, думает Прасковья, нет? Почему же тогда говорят, что дядьку Никодима леший угробил, или вон Славку - скуластую девушку, прихрамывающую на одну ногу, водяной за собой уволок? Да и сама бабка Гмыря посмеивается щербатым ртом, подмигивает Прасковье одним глазом, бормочет:
— Пока всех-то не изведут, не успокоятся! Нечистые они… не настоящие…
Прасковья кивает, вроде как, соглашается. Ведь если не видишь, то значит, и правда, не настоящие! А если увидеть получится? Если в лесу действительно леший бродит? Уж как бы они стены не укрепляли, а кур-то все равно таскает лиса, и за окном по ночам дышит кто-то, скребется в двери. И тихо стонет Галина во сне, крестится, поворачиваясь на другой бок. С другой стороны — бабка Гмыря: ни жива, ни мертва, а Прасковья лежит между ними и все слушает, слушает, слушает…
А утром все сызнова начинается, будто прошлого дня и не было. Может, и не было, приснилось ей, как те дома, улицы и люди, которые вдруг в ее голове возникают непонятно откуда. А еще она помнила, как мать ей цветные палочки подарила и за руку ее держала, водила по листочку:
— Это дерево... А это цветочек... Зеленый, красный… Ты мое солнышко, детонька...
И правда, дерево получилось и цветочек под ним в густой траве...
Было это? Или привиделось?
Думает обо всем этом Прасковья, каждый день себя мыслями изводит. Ей бы с матушкой поговорить, только к ней не пускают. Лежит она в другой избе — на самом краю деревни. Раз в день тетка Галя или какая другая женщина ходят туда, проверяют, кормят. Только Прасковью с собой не берут. Из всех радостей ей только лес да сказки, которые бабка Гмыря рассказывает. Гмыря страшная, одноглазая. Шепчутся бабы, что она в тюрьме сидела да там умом и повредилась. Пусть так, думает Прасковья, зато голос у нее будто вода в роднике льется. Глаза закроешь и слушаешь, пока не уснешь, а сны потом снятся что живые картинки…
Книги у них в деревне только у отца Дементия — старые, в темных кожаных переплетах. По ним он сам и читает молитвы разные, а остальные за ним повторяют.
***
–… помни кончину твою и во веки не согрешишь… в день всеобщего воскресения обретете свои тела и предстанете суду Божию с печатью дел своих прижизненных…
Прасковья не удержалась и снова зевнула. В спертом от чадящих свечей воздухе кружилась и болела голова, хотелось спать.
Чем еще община живет? Лес рубят, зверя бьют.
Летом, как болота отступают, и земля сухой становится, дядька Федор с другими из деревни уходит. Возвращаются после нескольких седмиц, груженые гвоздями и инструментами. Знают они пути-дороги, по ним и других людей иной раз приводят. Галина говорит, не каждый в их общину достоин войти, то господня милость снизойти должна, а Прасковье интересно, как же так получается? Сам, что ли, бог весть дает, кому из темного царства к ним прибыть? Ведь там, за лесом да за болотами истинно темное царство, страшное и бесовское.
Говорит Дементий слова непонятные, от которых стучит в голове железный молоточек. Потом все петь начинают, и Прасковья поет привычное: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе всяческих ради".
А потом дверь открывается. Народ выходит, и она со всеми. Движутся вокруг молельной избы следом за Дементием.
Галина обхватывает ее ладошку и крепко сжимает.
— Не убоись! — наставляет. — Прости, господи, прегрешения вольные и невольные рабы твоей Софьи…
Прасковья вскинула на нее удивленные глаза. Что это вдруг тетка о ее матери заговорила?
— К матушке пойдем?
— К ней… — По суровому лицу Галины ничего не прочесть.
Сердце Прасковьи забилось радостно. Наконец-то!
… За деревней она увидела гору веток и поленьев. Люди встали по кругу и сызнова принялись молиться. Дементий подходил к каждому и говорил что-то. За то ему кланялись в пояс и целовали руку. Подошел он и к Прасковье. Галина подтолкнула ее в спину, а Прасковья будто ног своих не чувствовала: споткнулась, едва ли носом в отца Дементия не уперлась. Кафтан на нем серый, вышитая косоворотка с плетеным пояском. Видела она, как тот поясок Татьяна плела прошлым годом. Померла Татьяна, хоть и молодая была, животом долго маялась, а после ребеночка скинула. Об том женщины говорили, когда панихиду ночную творили.
Бог дал, бог и взял.
Прасковья тоже с ними была, а потом уснула. Проснулась на лавке уже, когда Галина ведрами загремела. Встала, да и пошла с ней животину кормить. Живому — живое.
… Что-то говорил ей Дементий, а до нее вдруг доходить стало: не в первый раз она здесь оказалась, знает, что сейчас будет. Подожжет батюшка длинную палку, поднесет к сухим веткам, а среди веток тот, кто богу душу отдал. Вот и сейчас... Что за женщина там лежит - высохшая, будто жердь. Волосы длинные, впалые желтые щеки...
— Мама! — крикнула Прасковья и, не помня себя, и рванула к кострищу. Пламя дохнуло ей в лицо, загудело, словно живое, щелкая горящими ветками, и она отпрянула, заваливаясь на землю.
А Дементий удержал, крепко прихватив за плечи.
Прасковья задергалась, завыла, заголосила, а потом будто свет в глазах померк, и она обвисла тряпочкой в мужских руках.