Глава 15

Утро внесло в планы свои коррективы. Удушливая жара сменилась мелким моросящим дождем и ветром. А Ивану потребовалось срочно съездить на завод. В одном из цехов произошла авария. Уезжая, он проинструктировал Лильку в который раз:

— Я тебя очень прошу, смотри по времени. У тебя минимум пять минут, максимум — десять. Зашла, цветы положила, прощения попросила или чего там хотела, сказала, и быстро назад. Джотто — водитель опытный, но возможны всякие нестыковки.

— Да, я все поняла, — закивала Лиля, прижимая к себе хнычущего сына. Малыш капризничал всю ночь. Резались зубы.

— И обратно тебя сразу привезут. Отъедете чуть поодаль, пересядешь в другую машину. Витька еще одну дает, чтобы не светиться.

— Все будет хорошо, — кисло заверила Лиля.

— Только на это и надеюсь, — буркнул Иван.

Она проводила его до входной двери. И Бессарабу на минуту показалось, что вот так и должно проходить каждое утро. Любимая женщина с ребенком на руках провожает его на работу. Иван наклонился к ней, намереваясь хотя бы прикоснуться губами к щеке. Но Лиля отшатнулась и бросила отрешенно:

— Ты чего?

Он неопределенно мотнул головой и слегка потянул прядь ее волос, как когда-то раньше — за локоны.

— Иван, — строго предупредила Лиля.

— Все, Лильк. День будет трудным, пожелаем друг другу удачи.

Она внимательно посмотрела на него и прошептала:

— Удачи, Вань.

Он снова потянулся поцеловать ее в щеку, но Лиля слабо улыбнулась и твердо сказала:

— Нет, не сейчас.

Ругнувшись про себя, он вышел из дому и сразу позвонил начальнику производства. Благо из-за аварии на нем можно было сорвать злость. Костеря на чем свет стоит несчастного, Бессараб повернулся и, заметив на террасе Лилю махнул ей на прощание. Она приподняла руку в ответ. Если бы Бессарабу кто-то сказал, что это последний день, который любимая женщина проведет в его доме, он бы ни за что не поверил. Но бросил бы все и опрометью кинулся обратно в дом. Не пустил бы на похороны и сам не поехал бы.

Лиля наблюдала через окно на террасе, как Иван садится в машину, попутно ругая кого-то в телефонную трубку. Потом она прошла в комнату, где жила с детьми, и аккуратно опустилась на кровать, укладывая рядом Мишутку. Лиля погладила сына по спинке, утешая и убаюкивая. И когда малыш заснул, она тоже чуть прикрыла глаза и позволила себе хоть немного подремать.

— Ну, я тебя умоляю, Слава, хоть сегодня не проморгай ты нашу вдову, — сердечно попросила телефонная трубка голосом полковника Шульгина. — У нас к ней вопросов накопилось…

— Может, ее во всероссийский розыск объявить? — вежливо осведомился Лобанов.

Трубка сотряслась всевозможными ругательствами и отключилась. Смысл сказанного начальником сводился к получению огромной «дыни» со стороны высшего руководства в случае объявления вдовы в розыск.

— Я и забыл, что Дунаев имеет к этому делу особый интерес, — почесал затылок Лобанов.

Оставалось надеяться, что на сегодняшнем мероприятии она объявится. Во всяком случае, должна.

И что там развернется, одному богу известно. И нужно обязательно поспеть к финальному акту.

Он прилетел в город, показавшийся ему шумным и грязным, рано утром. По дороге с вокзала отметился в местном уголовном розыске, получил автомобиль «Ваз -21214», выпущенный задолго до строительства «АвтоВАЗа». В придачу к автомобилюприлагался капитан Шестаков, прикрепленный к Лобанову для помощи и содействия. Машина, несмотря на свой затрапезный вид, имела хороший и бесшумный ход.

— Двигатель от мессершмидта, — вяло пошутил Шестаков. — На кладбище еще рано ехать. Гражданская панихида начнется в двенадцать в музыкальном театре. Потом похороны, отпевание в храме. Да, кстати, поминать Корабельникова собираются раздельно.

— Это как? — удивился Лобанов.

— А у него была вторая семья. Сергей Валентинович жил с молоденькой соплюшкой, лет двадцати. Поэтому у гроба соберутся две вдовы, которые друг друга терпеть не могут, готовят двое поминок.

Встретив недоверчивый взгляд Лобанова, Шестаков добавил:

— Я узнавал. Это точно.

— А как мы определим, куда наша вдова явится?

— Просто мы сейчас в одно место прокатимся.

— Какое одно место? — возмутился Лобанов.

— Прошу послать нас с женой в одно место! — хохотнул Шестаков и добавил: — Ваш покойничек и наш покойничек крепко дружили с одним нашим кандидатом в покойнички. Вот его сейчас и навестим!

— Каким кандидатом? — оторопело спросил Лобанов. Шестаков выводил его из себя своими дурацкими шутками.

— Дружба крепкая не развалится! — пропел Шестаков дурашливым голосом.

Лобанов смотрел на него как на полного идиота.

— Да ты пойми, если Лиля Цагерт в Городе, то жить она может только у Вити Пахомова, — заверил его Шестаков.

— Но ваши же люди проверяли! — возмутился Лобанов.

— Проверяли, — добродушно кивнул Шестаков. — Но у Пахомова три дома, две квартиры в городе, и полно недвижимости в округе. Все не проверишь. Но если она в Городе, сегодня они обязательно встретятся. Поэтому предлагаю последить за Пахомом.

Виктор Николаевич Пахомов заехал на цветочный рынок и купил охапку темных, почти черных роз. Прежде чем купить, он долго ходил по рядам, тщательно выбирая и торгуясь. За ним по пятам следовала охрана. Лобанов, прогуливавшийся следом, успел заметить несколько крепких ребят. Черт возьми, охраняют как президента! Он долго смотрел на здорового молодого мужика в черной рубашке и даже один раз встретился с ним взглядом, от которого стало не по себе.

«Не хотел бы я быть его врагом — растопчет и не заметит, — подумал Лобанов. — И все-таки странно, что общего у интеллигента Цагерта, чинуши Корабельникова и бандита Пахомова? — Лобанов всмотрелся в мрачное лицо Пахомова. — Траур у него, большое горе, и рубашечку черную нацепил и цветочки лично покупает. Только вот цветов многовато что-то. Видать, и Цагерта навещать собрался».

Пахомов прошел мимо него, отдавая распоряжения в трубку сотового.

Наверное, готовится проводить друга в последний путь на широкую ногу. И если Лиля Цагерт мелькнет где-нибудь, то попадется птичка в клетку.

— За нами хвост, — заметил водитель.

— Менты, — презрительно хмыкнул Пахом. — Я их еще на рынке срисовал. Один из Москвы. Попробуй-ка оторваться. — Виктор Николаевич презрительно скривился, почесал затылок и полез в карман за телефоном.

— Джотто, тут к нам гости на хвост упали, ты там поаккуратней с моим грузом. Смотри, чтоб не прокис по дороге. Сразу, как дела сделаете, в «Ваську» вези. Усек?

— Да, все понял, Виктор Николаевич. А если кто спросит, почему от плана отклонились?

— Ничего не объясняй. На меня вали, понял?

— Кажется, мы их потеряли, — разочарованно протянул Лобанов. — С твоим мессершмидтом…

— Ну и что? Все дороги ведут в Рим, то есть в музыкальный театр. Пахом, видать, туда лыжи навострил. А там смотри, какую вдову утешать будет, на те поминки и поедет.

— Это и ежу понятно, — буркнул Лобанов, — учи ученого.

В фойе театра стояла невыносимая духота. Море людей, цветов. В центре зала на возвышении был установлен дубовый гроб, ставший последним пристанищем маленькому тщедушному человеку, похожему на ученика средних классов. Чуть поодаль, в креслицах, сидели две вдовы. Одна, молодая, заливалась слезами, другая, постарше, сидела с отстраненным видом, тупо таращась на покойника. Вокруг каждой из них хлопотали люди. Пахомов в этой канители не участвовал. Он держался в стороне и разговаривал с двумя пожилыми женщинами. Одна из них была очень похожа на самого Пахома.

— Та, что справа, его мать. А вторую не знаю, — поделился наблюдениями Шестаков.

Зато ее знал сам Лобанов. Мамаша Лили Цагерт, Раиса Петровна, он допрашивал ее в день убийства. Она тоже заметила его и сказала об этом Пахому. Вот же блин! Сейчас предупредит дорогую подружку и все. Финита ля комедия. Но Пахомов даже не обернулся и за телефоном в карман не полез. Он так и простоял, как приклеенный, все два часа около этих теток. Никуда не отошел и ни с кем не заговорил. Лилия Цагерт на панихиде не появилась. Оставались еще отпевание и сами похороны.

Вдовы переругались между собой, кому из них сидеть в катафалке. Шестаков веселился.

Процессия двинулась по улицам города, пугая прохожих масштабами происходящего. Сам катафалк, за ним — машин двадцать — тридцать. Шестаков внаглую пристроился за «джипом» Пахомова, не отставая ни на метр. Тот ехал рядом с катафалком. С ним в машине находилась только одна женщина — его мать. На одном из перекрестков новенький красный «мерседес» начал перестраиваться, желая перейти в крайний левый ряд.

— Смотри, сейчас ему Пахом покажет небо в алмазах, — хохотнул Шестаков.

— Не сомневаюсь, — поддержал его Лобанов.

Но Виктор Николаевич Пахомов повел себя очень интеллигентно, пропустив вперед зарвавшийся «мерс», даже не посигналив ему.

— Большое горе у человека, — начал было комментировать Шестаков странное поведение Пахомова.

Но Лобанов перебил его:

— Смотри!

На светофоре зажегся красный. И, как по команде, открылись дверь автобуса и дверь «мерседеса». Из машины в автобус метнулась черная тень. Зажегся зеленый, и процессия продолжила движение, будто ничего и не случилось.

— Что это было? — риторически вопросил Лобанов.

— Наверное, кто-то из организаторов похорон, — самоуверенно заявил Шестаков.

— Подъехать бы ближе, — вслух подумал Лобанов.

— Фигли, Пахомова упустим. Да и «мерс» этот мешает. Едет рядом.

— Значит, дамочка обратно пойдет. Может, разглядеть удастся.

— Ага, за Пахомовским сараем много чего рассмотришь, — хмыкнул Шестаков

В автобусе ругались вдовы, выясняя, кто из них настоящая, а кто — нет. С одной женой Корабельников пока не развелся, а жил уже с другой. Через день — другой он должен был официально развестись с первой, а через месяц жениться на второй.

Вдовы ругались, родственники с обеих сторон пытались их примирить хотя бы на время. Гвалт стоял страшный. Водитель автобуса такое видел впервые. Ходили всякие небылицы… Но сам, лично… Никогда.

Рядом на боковом сиденье развалился смахивающий на хорька парень с целой охапкой роз.

— Открой дверь, брат, — попросил «хорёк», когда автобус остановился на светофоре.

— Чего? — возмутился водитель. — Тебе что тут, муниципальный транспорт?

— Открой, Богом тебя прошу, — недобро проговорил парень.

— Хорошо, трудно, что ли, — быстро согласился водитель.

В салон вошла женщина, закутанная в черную шаль.

«О, третья вдова пожаловала», — про себя рассмеялся водитель и попытался рассмотреть ее в зеркало заднего вида. Ничего особенного — черные джинсы, черная майка. Глубокий траур— дело обычное. Но тут заметил, что разговоры и брань смолкли. Все присутствующие скорбящие родственники во все глаза уставились на вошедшую, на несколько секунд забыв о покойнике. Потом началась рокировка. Кто-то из женщин пересел, уступая новенькой место у гроба. «Хорёк» молча протянул ей цветы.

Женщина села на освободившееся место, обнялась с первой вдовой и родителями покойника, еще с кем-то. Послышались удивленные возгласы и приветствия. «Видать, очень популярная особа, эта третья вдова, раз сумела всех угомонить», — со смехом подумал водитель.

Она погладила покойника по руке, поцеловала в лоб и горько заплакала. Вместе с ней зарыдали обе вдовы и родственники. Она долго причитала и наказывала передавать «там» привет и не оставлять одного. Потом, словно по команде, поднялась и направилась к выходу, но остановилась по дороге, обняла одну из пожилых женщин, нежно поцеловала.

— Все обойдется, мама!

Женщина обреченно закивала.

— Открой двери, брат, — снова попросил парень. Женщина вышла и сразу же юркнула в ехавший рядом «мерседес», который помаячил еще какое-то время около катафалка, но на оживленном перекрестке перестроился в другой ряд и вскоре растворился в потоке машин.

Пока стояли на следующем светофоре, «хорёк» сунул водителю пару тысячных купюр.

— Никому не говори, брат. Прошу очень.

Водителю катафалка стало страшно. Во что он влип не по своей воле? Он оглянулся и успел увидеть краем глаза, как та самая женщина, с которой обнималась таинственная «третья вдова», быстро убрала розы из гроба и сложила их в общую кучу.

Кладбище походило на большой город и, по данным статистики, являлось самым крупным в Европе. На центральных аллеях стояли во весь рост какие-то мраморные фигуры, красовались гранитные и мраморные памятники с огромными фотографиями, с которых улыбались мужчины и женщины, а иногда дети. Громадные беседки, походившие больше на фамильные склепы, виднелись в ближайшем отдалении.

«Все-таки мы азиаты, — подумал Лобанов, с интересом оглядываясь по сторонам. — Ну, где в Европе встретишь такое. Тут можно ходить как в музее. Каждый памятник — как визитная карточка, подтверждающая платежеспособность родственников и друзей покойника».

Многие из памятников, с которых на Лобанова смотрели угрюмые бритые парни, говорили о периоде первоначального накопления капитала в отдельно взятом городе. Лишь в стороне Лобанов увидел десяток могил с памятником в виде крыла самолета. Летчики.

Прошло отпевание, а за ним — похороны. Но Лиля Цагерт так и не появилась. Обе вдовы по очереди порыдали на могилке и направились к машинам. За ними двинулись остальные. Перед Лобановым шли две девицы под ручку и разговаривали, ни на кого не обращая внимания.

Лобанов не прислушивался, обычные бабьи разговоры из цикла «А он че? А ты че?». Он думал о женщине, вошедшей в катафалк во время процессии. Ни ее, ни «мерседеса» он больше не видел. Значит, не организаторы это вовсе, а наша распрекрасная вдова. Что ж, снимаю шляпу, Лилия Михайловна, красиво придумано! Знать бы точно, блин, что это она была. Из раздумий его вывел голос одной из красоток:

— А вообще, ваша Лиля может обойтись без спецэффектов? — чуть громче положенного воскликнула она.

— Никогда! — торжественно заверила другая.

— Эскорт мотоциклистов забыли пригласить.

— Ага, и Лилька такая вся в коже, как Анджелина Джоли, и на «харлее»…

Девчонки хихикнули и направились каждая к своим. Одна — к высокому мордатому парню, нехотя распахнувшему дверь «джипа». А другая под гневную отповедь Цагертовской тещи уселась в машину к Пахомову.

«Младшая сестра нашей Анджелины», — про себя съязвил Лобанов, представив Лилию Цагерт, затянутую в черный комбинезон и с автоматом наперевес. Картинка получилась эротичной.

— Пробей «мерседес» по номерам, — попросил он Шестакова, прекрасно понимая, что по машине ничего определить не удастся.

— Уже пробил, — небрежно заметил тот. — «Мерседес» принадлежит Корабельникову.

— Какому Корабельникову? — опешил Лобанов.

— Этому, — криво усмехнулся Шестаков, кивнув на свежий могильный холмик, заваленный венками.

Допрос водителя катафалка ничего не дал. Тот заверил, что действительно заходила в салон какая-то женщина, с кем-то поговорила и вышла. А с кем, он не заметил, движение в городе слишком напряженное.

На поминки ехать не имело смысла. Лиля Цагерт лично простилась с дорогим другом и исчезла в многомиллионном городе. При этом Пахом оставался явно ни при делах. Ехал отдельно, нянчился с тетками, и казалось, даже не заметил, что произошло по дороге.

Для очистки совести Лобанов велел Шестакову завернуть к Пахомовскому ресторану «Василиса», где справляла поминки первая вдова.

На воротах болталась табличка «Спецобслуживание». А рядом уже стоял сам хозяин и осуществлял фейс-контроль. Критерий был один — «знаю лично».

Лобанова он заметил, когда уже собрался уходить, дав знак охране закрывать ворота. В два прыжка оказался рядом.

— Чего ходите? Все высматриваете? Хороший человек погиб. Лучше убийцу ищите! — накинулся он. Разъяренный тигр.

— У нас своя работа, — спокойно возразил Лобанов. — А вы видели, Виктор Николаевич, сегодня Лилию Цагерт?

Лобанову очень хотелось посмотреть на реакцию Пахомова. Важен не ответ, а то, как человек воспримет сам вопрос.

— Ага, — зло ответил Пахомов, — папу Римского тоже. Вы чего, ребята? Вы ж с самого утра за мной ходите!

— Да дело в том, что она в автобус заходила по дороге на кладбище…

По лицу Пахомова прошла тень.

— Это как? — мрачно поинтересовался он. — Вы ничего не перепутали?

— Сами видели, и люди, что в катафалке ехали, говорили во время похорон.

— Люди? — удивился Пахомов. — Вот у них и спрашивайте, чего ко мне привязались?

Он развернулся и, не прощаясь, пошел к воротам. Кто эти люди, обсуждавшие Лилю по дороге от Сережкиной могилки, он догадывался, намереваясь прямо сейчас настучать по их пустым репам, только и пригодным для модных причесок.

«Я вам покажу, стервы гламурные, всю операцию чуть под откос не пустили, — в сердцах подумал он. — Зачем только Лилька московским ментам понадобилась? — Ответа на этот вопрос Виктор пока не знал. — Но там, где она сейчас находится, сегодня ее не найдут. А завтра… Война план покажет, где мы все будем завтра…»

Поминки показались Ивану театром абсурда. Пахомов ни на шаг не отходил от какой-то тетки с бледным заплаканным лицом и тонкими, словно вытянутыми в нитку, губами. К этой странной убитой горем женщине подходили многие люди и выражали соболезнования, наравне с родителями Корабельникова.

— Кто это? — поинтересовался Иван у Марины, не отходившей от него ни на шаг.

— Рая — дочь самурая, классная Сережки и Нинки, а потом и моя, — удивленно посмотрев, прошептала бывшая подружка.

Он намеревался сказать, что училке далеко до самурайской дочери, но в этот момент подошел сам хозяин заведения, увлек в сторону.

— Лиля здесь, — начал он без предисловий. — Менты следом ехали. Поэтому я распорядился нигде не останавливаться и на твой дом хвост не наводить. Там сейчас самое лучшее укрытие. Велел сюда везти. А Джотто, когда он Сережкин «мерс» обратно в гараж гнал, остановили и документы проверили, в салон заглянули. Хорошо, что успел Лильку высадить.

— Я заберу ее, когда все разойдутся, — отрезал Иван.

— Об этом и речь, — мрачно согласился Пахомов и пригласил всех к столу. Во время поминального обеда Виктор Николаевич сидел у самого входа, рядом расположилась «дочь самурая».

Возле самого Бессараба примостилась Марина и терлась бедром об его ногу, а с другой стороны сидела Эльвира и все время просила положить что-то в тарелку. Сумасшедший дом. Для полноты гротеска на поминках присутствовала его секретарь Ангелина Самойлова, полная дура. Она тоже подошла к учительнице Сергея, обняла ее сзади за шею и что-то зашептала на ухо. Иван решил, что сейчас девицу одернут за развязное поведение, но тетка лишь похлопала Самойлову по руке и усадила подле себя.

Когда Иван через полчаса оглянулся снова на дальний край, ни учительницы, ни самого Пахомова там не оказалось. Официанты убирали грязную посуду, накрывали стол для вновь прибывших незнакомых людей.

Исчезла и дура Самойлова. Но Иван счел эту пропажу добрым знаком.