Глава 1 · На больничной кровати. Больница скорой медицинской помощи. Детское хирургическое отделение
Я очнулся от боли, заполнившей, казалось, весь организм — от макушки до кончиков пальцев на руках и ногах. Ломило, корчило и при этом чесалось всё тело: голова, руки, ребра, ноги. Хотя, нет. Ноги не болели. Их я не чуял совсем. Я попытался открыть глаза и не смог. Не получилось. Ослеп? Меня охватила жуткая паника. Сделал еще одну попытку открыть глаза. И опять не получилось. Веки не открывались. Я попытался пошевелиться головой — чуть-чуть, как в детстве, шевелил ушами, двигая кожей на голове. Оказалось, что всю голову от затылка до глаз шлемом-каской стягивала плотная повязка. Захотелось её потрогать, поправить — голова под повязкой тоже жутко чесалась. Правую руку не получилось даже поднять: в сгиб локтя больно укололо иглой, пришлось сразу отказаться от этой попытки.
«Капельница!» — догадался я. Пошевелил левой рукой, чуть-чуть пальцами, почувствовал ткань поверх тела. Простыня? И жуткая жажда. Во рту всё пересохло.
— Пить! — попросил я. Из горла вырвался один лишь неразборчивый хрип.
— Ого! Очнулся! — раздался рядом звонкий женский голос. — Доктор! Больной Ковалёв очнулся!
Кто-то взял моё левое запястье, не приподнимая руку, чуть нажал мягкими прохладными пальцами.
— Да пора бы! — сказал кто-то рядом мужским голосом. — После операции уж неделя прошла. А он всё лежит. Так, пульс стабильный, ровный. Наполнение хорошее.
— Больно, — прохрипел я. — И пить дайте.
— Сейчас, сейчас! — отозвался на этот раз женский голос. Да, плохо, когда без глаз-то. Кто поднес к губам что-то узкое, похожее на носик чайника.
— Пей!
Я присосался. Вода, обычная, простая вода, но такая вкусная, наполнила рот, скользнула в горло. Я сделал несколько глотков, поперхнулся, закашлялся.
— Тише, мальчик, тише!
Я сделал еще пару глотков.
— Спасибо! — вот и голос окреп. И вдруг я испугался. Я вспомнил. Вспомнил!
Maman, уходя на работу, оставила записку сходить в магазин, купить сметаны, молока и хлеба. Идти надо было с утра — молочку с утра привозили в 8.00. До 12.00 её практически разбирали всю. Я решил ехать на велосипеде — и быстрее, и веселей. В принципе, по поселку ехать особо-то и недалеко, с полкилометра, не больше. Повернул к магазину, во двор. Вдруг сзади меня что-то сильно ударило в спину, швырнуло вперед. Я перелетел через руль, приложился головой, кажется, об бордюр… и всё… Дальше только боль и темнота.
— А глаза? Глаза целы? — спросил я.
— Целы, целы! — меня успокоил мужской голос. — Повязка у тебя на голове. Сегодня или завтра её снимем, всё будет нормально.
— Голова болит, сил нет, — пожаловался я. — И ребра тоже. И руки… И всё чешется…
— Татьяна! — скомандовал мужчина. — Сделайте юноше укол: димедрол, анальгин, папаверин!
— Хорошо, Сергей Николаевич! — отозвалась девушка. Минут через пять с меня сдернули простыню — повеяло прохладой. Меня повернули на бок. Кажется, укололи. Через минуты две боль отступила. И я опять провалился в темноту.
На этот раз я проснулся от жуткого желания немедленно сходить в туалет.
— Эй, кто-нибудь!
Глаза опять открыть не получилось — повязка. Есть кто-то рядом, нет — не определить.
— Чего тебе? — спросил рядом звонкий детский голосок.
— Позови кого-нибудь, пожалуйста, — попросил я. — Медсестру или нянечку. Мне в туалет надо!
— Сейчас позову! — следом раздались шлепки босых ног по полу. Хлопнула дверь. В коридоре этот же детский голосок закричал:
— Тётя Валя! Мой сосед в туалет просится. Который всё время спит и ходить не может!
— Иду, иду! — ответил старческий неприятный скрипучий голос. — Уж и потерпеть не может. Насрет под себя, морду говном измажу.
— Атас! — подхватил кто-то громко в коридоре. — Баба-Яга идёт!
Хлопнула дверь. Чьи-то цепкие руки больно ухватили меня за плечо и бок, бесцеремонно повернули. Под задницу подпихнули холодную железную посудину. Оказалось, что я в постели лежал без трусов в одной футболке. Потом так же резко уложили обратно на спину.
— Ссы давай! — визгливо скомандовала старушенция. — Или сри! Что ты там надумал сотворить?
Я попытался присесть, сгибая ноги в коленях. Не получилось. Зато раздался очередной вопль бабки:
— Да не ёрзай ты! Опрокинешь судно, всю постелю себе изгваздаешь! Мой потом тебя! Делать мне больше нечего!
Ну, в туалет кое-как мне сходить удалось. И «по-большому», и «по-маленькому». Уходя, бабка проворчала:
— Ишь ты! А доктора-то говорили, парализовало его, позвоночник поломало. Мол, ноги теперь на всю жизнь отнялись. А сам-то ишь, как ножками сучит!
Тут я вдруг осознал, что у меня: во-первых, исчезла трубка из носа, во-вторых, в вене на сгибе локтя не торчала капельница, и, самое главное, у меня ничего не болело. Ничего — ни руки, ни голова, ни бока! И, наконец, я осознал, что жутко хочу есть. И не просто есть, а жрать. Жрать! Организм требовал пищи и, желательно, много. Да так, что кишки с желудком винтом крутило, выворачивая наизнанку.
— Пацаны, — сказал я в никуда. — А тут вообще кормить будут, нет? Есть охота, сил нет!
— Завтрак уже был, — ответил мальчишеский голос. — А твою кашу и хлеб с маслом Баба-Яга утащила. Вон, только чай и остался. Ты ж без сознания лежал. Или спал.
— Баба-Яга — это санитарка здесь что ли? — поинтересовался я.
— Ага. Нянечка. Злющая. И всё ворует. Мне вон родители пряники принесли. Так она их упёрла. Не положено, мол, говорит. 20 копеек в тумбочку положил. Думал, потом булочку в буфете купить. Опять кто-то спёр. Точно, она! Больше некому.
— Ну, дай тогда хоть чай, — попросил я. Мне в руки сунули стакан. Я сделал глоток. М-да. В чае сахаром совсем не пахло. Видимо, Баба-Яга и сладкое любит. Мне в руки ткнули что-то колючее. Хлеб!
— На, пожуй! — продолжил тот же мальчишеский голос. — Я от завтрака хлеб заныкал. Только никому не говори. А то ругаются.
Я сунул кусок хлеба в рот, прожевал, проглотил. Есть захотелось еще больше.
— Ну, показывайте, где наш больной! — раздался голос доктора. Ко мне подошли. Рядом скрипнул стул.
— Ну, как себя чувствуешь? — пальцы обхватили моё запястье. — Нормальный пульс. Что где болит, рассказывай!
— Ничего не болит, — ответил я. — Есть хочу, аж кишки в трубочку сводит.
— Сейчас разберемся, — сказал доктор. — Ну-ка, пошевели пальчиками!
Я пошевелил.
— Ноги в коленях можем согнуть?
Я согнул. Что ж не согнуть-то, если сгибаются?
— Ладно, — доктор почему-то вздохнул и кому-то скомандовал. — Давайте его в процедурную. Будем менять повязку!
Моя кровать оказалась на колесиках. Прямо на ней меня и повезли. В коридоре я немного замерз — из одежды только футболка, а вместо одеяла простыня. Да и в процедурной тоже было прохладно. Хоть и май на дворе. Очевидно недавно проветривали кабинет.
Меня усадили. Если точнее, то подняли спинку кровати-каталки, в результате чего я сел. Около виска ощутил холод металла. Щелкнули ножницы, разрезая бинты. Вскоре повязка покинула мою наголо обритую голову (я потянулся потрогать своё темечко и сразу же легонько получил по руке):
— Не лезь!
— М-да, — снова задумчиво подал голос доктор. — Это называется открытая черепно-мозговая травма…
Я рискнул открыть сначала один глаз, потом другой. Яркий свет неприятно резанул по глазам. Я тут же поспешно зажмурился.
— Ну, и как ты себя чувствуешь, молодой человек? — опять поинтересовался доктор.
— Нормально, — отозвался я, щурясь. — Есть хочу.
— Да, да, — задумчиво кивнул доктор. — Чуть-чуть потерпи. Накормят тебя. Только рану обработают…
— Зина! — он скомандовал медсестре. — Обработайте эти… ммм… швы, и обратно его отвезите в палату.
И почему-то уж очень поспешно вышел. Тем временем медсестра Зина, крупная дамочка в возрасте ближе к 40-ка годам, ловко помазала мне голову зеленкой, осмотрела со всех сторон, вздохнула:
— Ладно, поехали, больной! — слово «больной» она произнесла как-то то ли презрительно, то ли иронично-саркастически.
Я, укрытый простыней по самую шею, с любопытством осматривался, пока медсестра Зина без труда катила мою каталку из процедурной в палату. Ничего особенного. Обычная больница. Стены до половины крашеные унылой тускло-серой масляной краской. На стенах редкие плакаты, типа «не ешь немытые фрукты», «чистота — залог здоровья» и т.д. Хорошо, хоть не «чище руки — твёрже кал!» По коридору встретили пару ребят: одного на костылях, другого с забинтованным торсом. Еще навстречу прошмыгнула какая-то мелкая пигалица в пижамке, лет 5–6, с забинтованной головой.
Наша палата оказалась двухместной. На обычной кровати слева от окна сидел белобрысый тощий пацан. Судя по голосу, тот самый, что меня кормил хлебом. Он сразу вскочил, подбежал к нам, попытался помочь Зине придвинуть каталку к стене. Она цыкнула на него, мальчишка отошел, сел на свою кровать.
Медсестра вышла. Пацан подошел ко мне.
— Тебя как зовут?
— Антон, — я осторожно сел на кровати, спустил ноги вниз. До пола не достал.
— А меня Коля, мне 9 лет. А сколько тебе лет?
— 15, — ответил я. — Где здесь туалет, знаешь?
— Туалет в коридоре! — мальчик махнул рукой в сторону двери. — А мне аппендицит вырезали. А тебе?
Я усмехнулся его непосредственности. Пацан что-то продолжал тараторить, я его почти не слушал. Думал о своём.
— Одежда моя где, не знаешь?
Он замолчал. Потом собрался с мыслями, ответил:
— Вся одежда на складе у старшей медсестры. А моя в шкафу там.
Он ткнул пальцем в обшарпанную фанерную дверцу в стене — встроенный шкаф. Я встал на ноги. Стою вроде нормально и даже не падаю. Почему тогда старуха-санитарка что-то говорила насчет переломанного позвоночника? Или она кого-нибудь другого имела ввиду? Я подошел к шкафу, открыл дверцу. Обычный двухстворчатый шкаф. Слева вешалки, справа полки. На полке, что повыше, лежала чья-то пижама — больничная серо-коричневая байковая куртка с такого же цвета штанами.
— Это чье? — спросил я. — Моё или твоё?
— Наверное, твоё, — пожал плечами пацан. — Уж точно не моё!
Я влез в штаны, которые оказались мне узковаты и коротковаты, натянул куртку, одел резиновые шлепанцы-сланцы, которые тоже стояли в шкафу.
— А душ или ванная есть?
— Есть! Показать?
Я кивнул.
— Пошли! — я взял с полки большое вафельное полотенце с сизым штампом больницы в углу, кусок хозяйственного мыла с раковины.
Душ располагался в самом конце коридора рядом с туалетом. Я оглянулся. Противоположный конец коридора перегораживали массивные двухстворчатые двери с круглыми, словно иллюминаторы, окошками. Вверху, над ними краснело буквами панно «Реанимация. Не входить!».
Разумеется, в душе горячей воды и в помине не было. На дворе май. Скоро лето. Какая горячая вода? Даже дома горячую воду отключали с наступлением июня и до самого августа, а то и сентября!
Я кое-как обмылся, уделяя особое внимание подмышкам и паховой области.
И всё же — больница, детское отделение. А горячей воды нет!
Осторожно ладошками намылил голову, нащупал пару швов. Наощупь они казались тонкими, даже какими-то старыми. И совершенно никаких болевых ощущений. Сколько ж времени прошло с этой аварии?
Вытерся тело полотенцем. Голову тереть не стал, только аккуратно промокнул.
— Ковалев! — услышал крик из коридора. — Ковалев! Ты где⁈
— Тебя ищут! — в душевую заскочил давешний пацаненок. — Слышал?
— Слышал, — отозвался я. Опять напялил узкие штаны, куртку. Запахнулся.
— Ну, пошли, Сусанин юный!
— Это кто?
— Национальный польский проводник!
Только вышел из душевой, как увидел целую процессию — молодого доктора Сергея Николаевича, мужика постарше, и тоже в белом халате, медсестру Зину и санитарку-нянечку тётю Валю по прозвищу «Баба-Яга». Все четверо в ожидании смотрели на меня.
— Кто тебе разрешил вставать⁈ — злобно проскрипела Баба-Яга. — Сказали лежать, значит, лежи! Куда скачешь?
— Я в душ сходил, — буркнул я. — Весь в грязи. Вон с утра в туалет сходил, все чешется, зудит, свербит…
— Сказал бы тете Вале, — бросил сказал доктор. — Она бы тебя обмыла, протерла.
— Ага, обмоет и протрёт она, — вполголоса заметил Колька. — Она пол в палате помыть не может. Тряпкой возле двери махнет разок и всё. Пока он без сознания лежал, ни разу к нему не подошла. Зато кулек с пряниками из моей тумбочки сразу вытащила. Я всё маме расскажу!
— Какие пряники⁈ — завопила санитарка. — Что ты врёшь? Ничего я у тебя не брала! Сам их в мусорное ведро выкинул, а я вынесла.
Она замахнулась на паренька тряпкой. Тот отскочил в сторону. Сергей Николаевич перехватил бабкину руку.
— Это что такое? Валентина Ивановна, идите к себе, потом поговорим с вами…
— А вы, — он обратился ко мне и пацану. — Марш в палату!
— Я с тобой еще разберусь… — прошипела Баба-Яга и поковыляла по коридору прочь. А мы все вместе зашли в палату. Коля плюхнулся на свою кровать. В отличие от моей у него была простая панцирная кровать. Не каталка. Я сел на стул возле своей. На кровать-каталку садиться было неудобно — слишком высоко.
Сергей Николаевич встал рядом со мной. К нам подошел второй.
— Это Захар Петрович, заведующий отделением, — представил его Сергей Николаевич. — Давай, Антон, покажи-ка свою головушку буйную…
Я чуть наклонил голову, чтобы врачам было удобнее рассматривать. Захар Петрович едва ощутимо провел пальцами по шрамам.
— Скобы ставили?
— Нет, — ответил Сергей Николаевич. — Нитками зашивали.
— Ну, и где они?
Сергей Николаевич пожал плечами.
— Может, когда снимали повязку, сами соскочили? Не знаю! Даже понятия не имею.
— Ладно, — Захар Петрович отошел в сторонку, вздохнул, потом спросил у меня. — Как себя чувствуешь? Что болит? Какие-нибудь жалобы есть?
Я пожал плечами. Прислушался к организму. Организм требовал еды. Настойчиво и упрямо.
— Есть хочу! Живот крутит, — сообщил я.
— А самочувствие как?
— Нормально.
— Ноги не подгибаются? Поясница не болит?
— Не болит, — я пожал плечами, прислушиваясь к своим ощущениям. — Всё нормально вроде.
Захар Петрович кивнул, повернулся к медсестре:
— Зина, пожалуйста, покормите ребенка. На кухню зайдите, может, там бутерброды какие есть, каша осталась?
— Тетя Валя всё из палаты вынесла, — вставил очередную «шпильку» Коля. — Даже сахар унесла. Стакан с чаем оставила, а сахар его унесла.
Захар Петрович нахмурился.
— Ладно, разберемся.
Они вышли. Мы остались вдвоём с Колькой. Я улыбался. Он тоже.
— Думаешь, вернет Баба-Яга тебе пряники?
Он засмеялся.
— Она по тумбочкам у всех шарит. Конфеты, пряники, печеньки — всё забирает. Прям на глазах у всех. И орёт — не положено. Тараканов, мол, развели. И никто ей ничего сделать не может.
В палату вошла миловидная повариха с подносом. Выставила на тумбочку тарелку пшенной молочной каши с алюминиевой ложкой, стакан чая. Положила два тоненьких кусочка белого хлеба и яйцо.
— Поешь, принесешь в столовую посуду, — сказала она. — Понял?
Я кивнул. Холодная каша «улетела» за милую душу, как и яйцо. Запил холодным чаем с хлебом. Желудок вроде успокоился. Отнес посуду. На кухне у мойки сидела Баба-Яга и что-то злобно объясняла поварихе. Увидев меня, замолчала, потом бросила:
— Вот ходишь, ходишь за ними, жопу им моешь, а они тебе в лицо плюют! Никакой благодарности!
Я сделал вид, что её не услышал и ушел.
* * *
Захар Петрович зашел в кабинет, прошел к окну, открыл форточку, повернулся, взял со стола пачку сигарет.
— Садись, что встал? — бросил он Сергею Николаевичу. Тот сел, положив перед собой на стол толстую историю болезни.
— Ну, что? — хмуро поинтересовался молодой врач. — Убедился? Если не веришь, вот!
Он двинул к заведующему отделением историю болезни.
— Тут и рентгеновские снимки, и описание операции, анализы. Не мог я ошибиться! Повреждение позвоночника, позвоночного нерва, открытая черепно-мозговая травма. Сам не помнишь? Там же кости черепа из мозга торчали!
Захар Петрович достал из пачки сигарету, чиркнул спичкой.
— Я просто не знаю, как это объяснить, — продолжал Сергей Николаевич. Он помолчал, потом вдруг шепотом добавил. — Может, чудо какое?
Захар Петрович стряхнул пепел в пепельницу, открыл нижний ящик стола, вытащил бутылку коньяка «Белый аист», блюдечко с нарезанным лимоном, два стакана. Плеснул «на палец» в каждый.
— Бери!
— Да… — замешкался Сергей Николаевич.
— Бери, говорю! — повысил голос Захар Петрович. — Пей!
После того, как они выпили, зажевав коньяком, заведующий отделением сказал:
— Значит так. Состояние этого пацана после ДТП я прекрасно помню. И то, что ты отличный хирург, всем хорошо известно. Поэтому спорить об ошибках в диагностике смысла нет. А вот дальше… Ты видел другого пацана, его соседа по палате?
Он на минуту глянул в таблицу на столе:
— Воронцов Николай 9 лет, аппендицит, прооперирован три дня назад. Видел его?
— Ну, видел, — ответил Сергей Николаевич. — Аппендицит у него был, сам же сказал.
— Так вот, — Захар Петрович выдержал паузу. — У него ДЦП с самого рождения. Спастическая гиплегия. А ты видел, как он сегодня по палате носился?
— Блин! — с чувством сказал Сергей Николаевич. — Не может быть!
— Вот! Вчера еле-еле ковылял, а сегодня бегает. Бегает! За этой Бабой-Ягой вприпрыжку побежал. Я чуть язык себе не откусил, когда это увидел.
— Ничего не понимаю.
— Вот и я тоже…
— Главврачу сообщил? — Сергей Николаевич потянулся к пачке сигарет.
— С ума сошел? — Захар Петрович подвинул ему пачку поближе. — Что я ему сообщу? ДЦПшник у нас в отделении побежал? А потерпевшего в ДТП с открытой ЧМТ и переломанным позвоночником домой выписываем в связи с полным выздоровлением? И шрамы у него на голове годовалой давности?
— И что делать? — Сергей Николаевич затянулся, закашлялся.
— Понятия не имею! — Захар Петрович покрутил головой, разминая шею. — Думать надо.
Захар Петрович плеснул коньяка по стаканам еще на глоток.
— У меня уже никаких мыслей в голове не осталось! — буркнул он. — В бога чуть ли не поверил. Осталось только воскреснуть кому-нибудь в нашем отделении.
— Тьфу, тьфу, тьфу! — Сергей Николаевич развернулся, символически сплевывая через левое плечо, постучал по столу. — Только у нас летальных случаев не хватало! В этом году пока ни одного.
— Не дай бог! — согласился Захар Петрович. — В общем так, больного Воронцова я на тебя перепишу. Ты за ними обоими понаблюдай. Пару дней Воронцов еще полежит. Ковалева можно дня три потянуть. Проведешь комплексное обследование. Рентген, анализы — всё! Гастроскопию, ЭКГ — всё по максимуму. Направления на обследования в другие отделения мне занесешь сам, лично. И не надо кого-нибудь еще в известность ставить. Займись прямо сегодня.
— Понял!
— А к главному я сам схожу, — Захар Петрович вздохнул. — Поговорю тет-а-тет. Только, пожалуйста, рот на замок. И чтоб Зина тоже ни гугу. А то у баб язык, что помело…
* * *
Сразу же после обеда того же дня для меня с Колькой начались «веселые» дни. Не успели мы вернуться из столовой, как за нами пришла уже знакомая нам медсестра Зина:
— Так, мальчики, пойдемте-ка рентген вам сделаем!
Минут двадцать в рентген-кабинете на столе и в аппарате крутили сначала меня. «Просветили» всю спину — от головы до самой задницы.
Потом еще полчаса я сидел в коридоре и ждал, когда выпустят Кольку. Вернулись в палату — обнаружили по паре баночек на тумбочке у каждого — для анализов. Только легли (тихий час, вроде бы еще не кончился!), как снова пришла «тётя» Зина:
— Мальчики, завтра с утра ничего не есть — будете анализы сдавать натощак! А потом на гастроскопию.
— А это что такое? — я впервые услышал о такой процедуре.
— Узнаете! — отрезала медсестра. — И в коридор поменьше ходите. Постарайтесь сегодня-завтра из палаты не выходить! Ясно?
— А можно книги какие-нибудь? — спросил я. — Скучно валяться целый день!
— И мне! И мне! — сразу закричал Колька. — Мне тоже скучно.
— Ладно, принесу что-нибудь вам!
Она ушла. А мы остались лежать. Тихий час же. Николай повернулся набок лицом к окну и уснул. Незаметно для себя я тоже задремал. Словно провалился в темноту.
Пробуждение было неприятным. Жутко болела голова. Словно кто-то воткнул в затылок острую раскаленную иглу. Я открыл глаза. Но вот увидеть что-нибудь не удалось. Вокруг стояла мутная темно-зеленая пелена. Как будто я нырнул в пруд с открытыми глазами.
При этом меня безжалостно трясли за плечо и при этом раздражающе орали:
— Вставай! Просыпайся! Градусник возьми!
Я встряхнул головой. Пелена с глаз вроде спала. Рядом стояла медсестра. Другая, не Зина. Она протягивала термометр:
— Давай, меряй быстрей температуру.
Я взял его, сунул в подмышку. Откинулся на подушку.
— Вы мне сделали больно, — сообщил я. Медсестра только фыркнула в ответ и отошла к Кольке. Тот уже проснулся и, тем самым, избежал неприятной процедуры бесцеремонной побудки.
— Блин! — буркнул я, когда она вышла. — Голова раскалывается! Да еще она со своим градусником. Хорошо, хоть по голове не стукнула.
— А ты таблетку попроси! — посоветовал Колька, улыбнулся и сообщил. — Сейчас полдник будет. Молоко, булки сладкие. А потом ко мне мамка придет.
Он виновато посмотрел на меня и добавил:
— К тебе тоже мамка ходила, пока ты после операции без сознания лежал. Сидела возле тебя, всё время плакала. Каждый день ходила.
— Значит, и сегодня придет, — ответил я и отвернулся. Я не хотел, чтобы Колька видел, как у меня на глаза навернулись слёзы.
Мы с maman (так я звал свою мать) жили вдвоем в однокомнатной блочной малосемейке в поселке Химикна окраине города. Ей было 38. Она работала на местном химзаводе лаборантом, да плюс на полставки уборщицей в той же лаборатории. Жили не бедно, но и особо не шиковали. Цветной телевизор, холодильник, стиральная машина имелись.
Отец исправно платил алименты. Зарплата у него была хорошая, благо работал он старшим мастером на том же заводе. Года четыре, может, пять лет назад родители развелись, отец ушел к другой, кстати, тоже работнице завода. Но квартиру-малосемейку разменивать не стал. И, насколько я знал, до сих пор ютился с «молодой» женой в гостинке. Иногда я их — отца и его новую жену — встречал на улице и в магазине. Жили-то мы все в одном поселке, где химзавод для своих рабочих построил несколько домов и общежитий, а также школу и детсад.
Полдник был в тему. Только улеглась головная боль, сразу проснулся зверский аппетит. Стакан теплого молока со сладкой булочкой хоть немного, но уняли тянущее чувство голода.
После полдника к Николаю пришла мама. Причем не одна, а в сопровождение моего врача Сергея Николаевича. Кстати, раньше у Кольки был другой врач — женщина лет под 50. На утреннем обходе, после того, как меня осмотрел Сергей Николаевич, она подходила к Николаю, помяла его живот, спросила про температуру, кивнула и ушла.
Сначала взрослые у кровати моего соседа что-то недолго вполголоса обсуждали, потом врач ушел. Перед тем, как покинуть палату, он подошел ко мне и попросил:
— Когда к тебе родители придут, попроси их зайти ко мне. Ладно?
— Да ко мне только мать ходит, — сообщил я.
— Вот пусть мать зайдет!
— Ладно, — пожал я плечами.
Колькина мать села на кровать к сыну, обняла его, что-то стала быстро-быстро говорить и при этом утирать глаза. Вроде, как заплакала. Странно. Колька выздоравливал и готовился на выписку. Что реветь-то?
Я вышел из палаты, чтобы их не смущать, прошел по коридору на пост. В отсеке, где размещался пост, стоял диван, черно-белый телевизор «Каскад», который никто не видел включенным, журнальный столик с газетами и журналами. Газеты все были «взрослыми» — «Труд», «Правда», «Медицинская газета» — как, собственно, и журналы — «Работница», «Здоровье», «Крестьянка», еще какие-то…
Я по-быстрому пролистал, глядя, в основном, на картинки, «Здоровье», несколько номеров «Работницы», не найдя для себя ничего интересного. Телевизор включать до ужина не разрешалось. Да и что там смотреть? «Сельский час» с «Международной панорамой»?
Медсестра на посту на меня внимания не обращала, заполняла журналы, какие-то таблицы, сверяясь с записной книжкой. Перед ней на столе стоял деревянный лоток с ячейками и картонными закладками, на которых были написаны карандашом фамилии, — раскладка для таблеток.
Сидеть здесь мне быстро наскучило. Я встал…
— Сходи в игровую! — вдруг предложила медсестра. — Все ходячие сейчас там. Там воспитатели, поиграешь…
Мысль «поиграть» меня не прельщала еще больше. Контингент в детском отделении был самый разный: от самых маленьких грудничков, которые лежали вместе с мамами, до 16-летних. Но таких, подходящих мне по возрасту, я не видел. Уж лучше книжку какую почитать.
В коридоре показалась знакомая невысокая худенькая фигура, чисто девчонка-школьница. Я встал навстречу:
— Мама!
Я ее обхватил, прижался.
— Привет! Я соскучился.
Мама изумленно посмотрела на меня:
— Антоша! Ты… Ты ходишь? Тебе сняли бинты?
Она вдруг прижалась ко мне и заревела. Как маленькая, честное слово! Вот ведь! И эта туда же! Ну, что реветь-то? Что случилось? Даже неудобно как-то стало.
Я обнял ее за талию, повел в палату. Мой сосед по палате уже куда-то слинял. Maman села на стул возле моей кровати-каталки, а я встал рядом. Сидеть, когда ноги свисают, не доставая до пола, было неудобно.
— Ма, ну, ты что, в самом деле?
— Сынок! Антошка! — мать всхлипнула.
— Ладно, ма, — я махнул рукой. Хочет плакать, пусть плачет.
— Сергей Николаевич, наш лечащий врач хотел с тобой поговорить, — сразу заявил я, чтобы её отвлечь. Главное ведь в таком случае что? Переключить человека на другую тему. И я с этим угадал. Маман успокоилась, достала из сумочки носовой платок, аккуратно (чтобы не размазать тушь) вытерла слезы.
— Хорошо, — она шмыгнула носом еще раз. — Зайду к нему, как домой пойду уходить.
— Рассказывай, как там дома? — потребовал я.
— Нормально всё, — вздохнула мама. — Хорошо. Только вот ты…
Она опять всплакнула.
— Ну, ты что в конце концов? — возмутился я. — Мне настроение надо хорошее, чтоб побыстрее выздоравливать. А ты пришла, слезы ручьем. У меня настроение плохое, ресурсы организма сразу вниз, выздоровление затягивается…
Я плёл какую-то чушь, пытаясь в очередной раз переключить её внимание. Удалось и на этот раз. Maman успокоилась, попыталась погладить меня по голове, уже руку протянула. Но тут же отдёрнула. Наверное, уж очень устрашающе выглядели узоры из зеленки. Я чисто в воспитательно-успокоительных целях сам провел рукой по своей головушке. Надо же! Темечко-то волосиками покрываться стало! А утром еще гладеньким было.
Maman, глядя на мои действия, протянула свою узкую руку, осторожно прикоснулась ладошкой к моей голове. Я успокаивающе положил свою ладонь на ее кисть, прижал к голове.
— Мам, всё нормально, правда! Да я уже практически здоров. Выпишусь скоро.
Она усмехнулась:
— Врачи говорили, что даже если ты очнешься, всю жизнь в каталке ездить будешь. Ты целую неделю после операции в коме в реанимации лежал. Доктор только руками разводил…
Она всхлипнула.
— А я верила! Верила, что ты поправишься!
Я улыбнулся:
— Ну, видишь, мам, я реально поправился…
И попросил:
— Мам, ты пожрать принесла? Есть хочу, сил нет! Желудок аж крутит!
Она поспешно полезла в сумку:
— Да, да, конечно! Вот яблоки, груши, как ты любишь. Конфеты, печенье.
Я разочарованно вздохнул:
— Мам, а колбаски нету? Котлет, а?
Она удивленно развела руками:
— Ой, а я и не догадалась! Вот, разве что, — она опять полезла в сумку, достала пакет. — Я беляши купила себе на работе в столовой. Будешь?
— Буду! — я впился зубами в пирог, откусил здоровенный кусок. Ммм… Блаженство! Первый беляш я проглотил, почти не жуя. Второй ел, уже не спеша, тщательно прожевывая откушенные кусочки. Смаковал. Желудок вроде успокоился. Тем временем maman что-то рассказывала мне про деда с бабкой, которые меня ждут на каникулы в деревню, про неугомонных соседей, мешающих спать по ночам. Потом вдруг вспомнила про водителя, который меня сшиб на своей грузовой машине. Дескать, приходили его друзья, цыгане местные, прощения просили, деньги совали. Целых 200 рублей. Только лишь бы в милиции сказала, что простила его. Разумеется, она деньги не взяла. И вообще не пустила их на порог. Потому что подозрительно они себя вели, всё высматривали, как бы что-нибудь да украсть. А сам он в КПЗ сидит. Цыгане, что с них взять?
— Ма! — прервал я её. — Принеси мне что-нибудь почитать, а? А то скучно здесь.
— Что тебе принести? — спросила она.
— Принеси Беляева, — вспомнил я про отдельный беленький томик из собрания сочинений писателя-фантаста, неизвестно как затесавшийся к нам на полку. — Или что-нибудь из исторического… Яна, что ли…
— Ладно! — улыбнулась она. — Принесу.
— И пожрать.
— И покушать, — опять согласилась она. — Ладно, поправляйся!
Maman довольно улыбнулась, еще раз осторожно потрогала кончиками пальцев мою выбритую «маковку», встала.
— К врачу сходи! — напомнил я.
— Ага. Ну, пока!
Она вышла. А я остался ждать ужина. Желудок снова требовал пищи и, желательно, побольше.
В столовой почти никого не было. Из двадцати столов пустовали больше двух третей. Да и за остальными сидели (я посчитал) восемь человек. Повариха-раздатчица, неопрятная бабища шарообразного типа, лет сорока, не меньше, отвешивала по тарелкам рис и другой ложкой тут же кидала куски разварившейся рыбы. Порции она тщательно отмеряла поварёшкой. Цепляла горстку на кончик половника, взвешивая в руке, а если вдруг брала больше, то стряхивала обратно в кастрюлю. Может, такие порции были в самый раз какому-нибудь малолетке, но мне этого явно не хватало.
Утром повариха, которая мне кашу приносила, была другой, помоложе, посимпатичнее, поприветливее…
Ужин я проглотил, практически не разжевывая. Под компот смолотил еще три куска хлеба. Под взгляды окружающих прихватил еще несколько кусочков хлеба с другого стола.
Чувство голода стало неприятно навязчивым.
— Куда потащил? — рявкнула повариха-раздатчица. — Тараканов в палате кормить?
Рука непроизвольно дёрнулась положить хлеб на место. Внезапно меня охватило непонятное раздражение, даже злоба. Я повернулся к поварихе и бросил:
— А это чтоб вам поменьше досталось!
— Ах, ты гадёныш! — повариха замахнулась на меня тряпкой.
Я встал перед ней, упёр руки в бока:
— Ты что хотела, тётка? Тебе наших порций стало не хватать? Смотри, не лопни!
Лицо поварихи покраснело от злости. Она размахнулась, чтобы ударить меня тряпкой, но передумала.
— Вон отсюда! Чтоб я тебя больше здесь не видела!
— Да с удовольствием!
Я вышел из столовой. Честно говоря, я совсем не ожидал такой внезапной вспышки злости со своей стороны. В принципе, если подумать, что мне сделала эта повариха, что я на нее так взъелся? В некотором недоумении я ушел к себе в палату, бухнулся на свою кровать-каталку.
Следом в палату вошел Колька.
— Здорово ты её! — восторженно заявил он. — Давно пора!
Что «давно пора», он не уточнил. Но добавил:
— Она сумками домой еду из столовой таскает. Думаешь, почему у нас такие порции маленькие?
Он сел на подоконник, вздохнул, глядя в окно:
— Быстрей бы домой…
— Нам завтра с тобой анализы сдавать, — сообщил я. — Натощак.
— Ага, — согласился Колька. — А наш завтрак повариха домой утащит.
Я залез в тумбочку. Достал груши, конфеты.
— Будешь? — предложил я ему. Колька подошел, взял грушу.
— Спасибо!
Мы съели фрукты. Организм повеселел. Я снова бухнулся в кровать.
— Ты что, спать собрался? — поинтересовался Колька.
— А что еще делать?
— Рано. Еще уколы придут делать! И таблетки принесут.
Я вздохнул. Почему-то хотелось спать. Глаза так и закрывались. Я встал, прошелся до окна, потом вышел из палаты. Сходил на пост, взял несколько пару журналов — «Огонек» и «Работница». Вернулся, лег на кровать, подняв подушку повыше. Пролистал «Работницу». Журнал был красочным, но читать мне его оказалось неинтересно. Статьи-репортажи с фабрик, раскройки одежды, рецепты блюд — всё это вызывало скуку. Ни анекдотов, ни смешных историй. «Огонек» оказался повеселее. Впрочем, читая его я и задремал. И опять как провалился в тьму — без всяких сновидений.
Пробуждение на этот раз было приятным. Я открыл глаза, потянулся, вскочил с кровати, чувствуя себя абсолютно здоровым.
— Ну-ну, не скачи, как горный козел, — благодушно проговорила медсестра, держа в руке шприц иглой вверх. — Заголяй попку.
Я развернулся, спустил штаны. Игла вошла в правую полупопицу практически безболезненно. Так, словно комарик укусил.
— Спасибо! — я потянулся, зевнул.
— Таблетки на тумбочке, не забудь выпить!
Тем временем на кровати напротив взвыл Колька. Ему, видимо, укол достался достаточно болезненный, не то, что мне. Не повезло.
* * *
Следующий день у меня прошел в суматошном режиме. Сначала, только я поднялся, как в палату заглянула вчерашняя медсестра. Кажется, её имя было Таня.
— Бегом анализы сдавать! — скомандовала она. Мы с Колькой на пару рванули в туалет. Помочились в стеклянные баночки из-под майонеза. А вот для сбора кала дали пузыречки из-под лекарств для уколов — маленькие, палец не пролезет, как туда этот самый кал собрать? Да еще никаких «приборов» для «сбора» этого… анализа. Пришлось отщипнуть щепку от деревянного плинтуса в туалете, подцепить кусочек… анализа, запихать его в пузырек.
Колька внимательно проследил за моими манипуляциями и решил схитрить:
— Антон! Помоги, пожалуйста, а то у меня не получается… Ну, пожалуйста, Антон!
Он попробовал поныть, но я пресек его поползновения, отрезал:
— Сам! Всё сам!
Колька надулся, попыхтел в кабинке, потом вышел, держа пузырёк в вытянутой руке.
— Всё? — поинтересовался я. — Пошли.
Баночки-пузырёчки поставили на столик возле туалета. Только подошли к своей палате, как нас снова перехватила медсестра.
— Пойдемте сдавать кровь! Быстрей, быстрей!
Причина спешки стала ясной сразу — кроме нас у процедурной никого не было, а лаборант здесь была «приходящей». Первым, конечно, в кабинет пошел я. Сначала лаборант, молодая симпатичная девушка, уколола меня в палец, собрала кровь в трубочку, потом еще раз уже другой трубочкой с резиновой грушей на конце, собрала выступившую кровь, слила ее на стеклянную пластину, размазала второй стекляшкой по всей поверхности. Потом усадила меня ближе к столу, вытягивая мою руку и положив ее локоть на подушечку. Перетянула бицепс жгутом.
— Работай кулачком!..
Колька зашел в процедурный после меня, следом за ним медсестра. Из кабинета донесся сначала рёв, потом плач.
Я дождался, пока они выйдут. Колька выскочил первым, зажимая согнутой рукой ватку и вытирая слезы на ходу. Медсестра улыбалась. Колька, не останавливаясь, проскочил мимо меня и быстрым шагом направился в палату.
— Стой! — крикнула ему вслед Татьяна, повернулась ко мне, сообщила. — Нам в гастроэнтерологию надо спуститься. ФГС пройти. Подожди меня возле лестницы.
ФГС я раньше никогда не проходил. Даже что это такое, не представлял. В кабинете меня положили на кушетку на бок, сунули в рот пластмассовое кольцо, влажное от какой-то химии:
— Зажми зубами!
Дебелая дамочка с фигурой борца зажала меня в этой позе, а другая, более худощавого телосложения сунула мне в рот гибкий шланг:
— Глотай!
Из глаз хлынули слёзы.
— Глотай! — прорычала дебелая тетка, прижимая меня к кушетке. Я сделал глотательное движение. Тощая этим воспользовалась, с силой толкнула шланг, который влетел мне в глотку, больно царапая пищевод.
В общем, минут через пять эта процедура, в процессе которой я возненавидел всё, что связано с медициной, закончилась. Я выскочил в коридор, утирая слезы рукавом.
— Больно? — поинтересовался, привставая со стула, Колька.
— Сиди, жди! — скомандовала Татьяна и, крепко держа за руку, пресекая попытку к бегству, повела Кольку в кабинет. Судя по воплям, Кольке процедура тоже не понравилась. Да и возились с ним врачи подольше, чем со мной.
Наконец он выскочил в коридор, размазывая по лицу слезы и сопли. Следом за ним вышла наша медсестра.
— Дорогу обратно найдете? — поинтересовалась она.
— Найдем!
Нам всего-то надо было подняться на два этажа выше.
— Ладно, идите, — кивнула Татьяна. — А я ваши заключения заберу.
Мы вышли на лестницу. Непонятно с чего, но Колька ухватил меня за руку.
— Больно, — прохныкал он. — Всю глотку исцарапали!
— Не хнычь! — ответил я. — Пойдем позавтракаем!
— Думаешь, нам оставили? — сразу успокоился Колька.
Не заходя в палату, мы сразу направились в столовую. На нашем столе в тарелке лежали яйца, два кругляша масла, белый хлеб. Повариха-раздатчица молча навалила нам в тарелки холодной манной каши. Колька смолотил всю порцию. Я ковырнул ложкой раз, другой, третий. Холодная каша была невкусной. Отставил тарелку в сторону, взял яйцо. Повариха так же молча разлила нам холодный чай из чугунного чайника по стаканам. Я попробовал — вкусно, с сахаром.
После завтрака нас ждал обход. Сергей Николаевич уже ждал нас в палате, листая наши истории болезни.
— Пришли? — он встал навстречу. — Анализы сдали? Позавтракали?
Первым доктор осмотрел Кольку. Проверил шов от операции, провел по нему пальцем, хмыкнул.
— Как себя чувствуешь?
Выслушав колькины ответы, кивнул, вздохнул, пересел ко мне, задавая традиционные вопросы:
— Как ты себя чувствуешь? Что болит? Голова кружится? Тошнота есть?
Меня он осмотрел более тщательно, легонько потрогал шрамы на голове. Я постоял на одной ноге, потом на другой. Закрыв глаза, по его команде коснулся указательным пальцем правой руки носа, повторил то же самое левой рукой.
Сергей Николаевич смотрел на мои действия, недоверчиво хмыкал, тяжело вздыхал, а потом вдруг спросил:
— Ты мне ничего не хочешь рассказать?
Я пожал плечами, удивляясь такой постановке вопроса.
— О чём?
— Нет, нет, это я так… — Сергей Николаевич смешался, опустил глаза. — Ладно, отдыхайте.
И стремительно вышел из палаты.
* * *
Захар Петрович сидел за столом и работал с документами. Именно так он и называл эту ненавистную для него бюрократическую процедуру. Слева возвышалась кипа документов — справки, направления на обследования, запросы на лекарства из категории, относящихся к «особому обороту», заключения. Каждый документ необходимо было рассмотреть, проверить и, в результате, утвердить, подписать или отправить на доработку. Жизнь отучила подписывать такие документы не глядя. Особенно, если это касалось выделения и распределения лекарств, содержащих наркотики. Постепенно кипа слева становилась всё меньше.
Захар Петрович отложил ручку, несколько раз сжал-разжал кулак, помассировал кисть — рука устала.
В кабинет без стука ворвалась врач-хирург отделения Киселева Ольга Павловна, невысокая худенькая женщина неопределенного возраста. Ей одновременно можно было дать как 34, так и 43 года. Плюс еще и очки в пол-лица с затемненными стеклами. Посмотришь на такую, и сразу вспоминается пословица, что маленькая собачка и в старости щенок. Как врач-хирург, она была так, врач-середнячок, звёзд с неба не хватала, но со своими обязанностями справлялась. Всякие фурункулы-грыжи-аппендициты вырезала исправно, летальности практически не было, да и ладно! А с другой стороны, ей и не доверяли проводить особо сложные операции. Зачем рисковать?
Захар Петрович недовольно посмотрел на нее.
— Захар Петрович! — Ольга Павловна упала на стул. — У меня ЧП!
Заведующий отделением тяжело вздохнул. В отделении коллеги называли Ольгу Павловну за глаза «человек-паника». В среднем, пару раз в неделю, а иногда и чаще у нее, с её слов, стабильно возникали ЧП. Правда, потом при проверке чрезвычайным происшествием оказывались или таракан, вылезший в палате во время обхода, или уборщица, не успевшая вымыть пол, или внезапно выскочившая у больного заурядная аллергическая сыпь на какой-нибудь пенициллин.
— Ну, что у вас? — Захар Петрович недовольно привстал навстречу Ольге Павловне.
— ЧП, Захар Петрович! — воскликнула Ольга Павловна еще раз. — У меня в третьей палате все больные девочки внезапно выздоровели! Все!
— Что? — Захар Петрович ошеломленно замер. — Заходите. И дверь прикройте!
Ольга Павловна положила пачку историй болезни на приставной стол, плюхнулась на стул, не спрашивая разрешения.
— Вот, смотрите! — она открыла первую. — Клюквина Люда 10 лет, прободная язва желудка, позавчера прооперирована. Сегодня на обходе обнаружила, что у нее послеоперационный шов выглядит, как шрам годовалой давности, шовный материал весь вылез! Валялся в постели. Девочка его собрала, выложила на тумбочку. Сама она чувствует себя прекрасно, свободно ходит по палате. И ест всё подряд! Без разрешения, конечно…
— Самойлова Таня 11 лет, — продолжила она. — Открытый оскольчатый перелом левого бедра. Поступила и прооперирована три дня назад. Гипс каким-то образом снят, разломан. Девочка свободно ходит, даже бегает по палате. Шрамы выглядят как будто операцию лет десять назад сделали! И не шрамы, а ниточки какие-то!
— И еще Данилова Оксана, тоже 11 лет. Закрытая ЧМТ, сотрясение мозга. Бегает по палате, как ни в чём не бывало!
Ольга Павловна истерично бросила истории болезни на стол, схватилась руками за голову:
— Я ничего не понимаю, Захар Петрович! Так не бывает!
Захар Петрович вздохнул, подошел к Ольге Павловне поближе, аккуратно взял за плечи:
— Значит так, Ольга Павловна! Об этом, — он повернулся к столу, ткнул пальцем в истории болезни, — никому! Понятно? Всех больных завтра же на комплексное обследование! Ясно?
— Но как же так? — вскинулась Ольга Павловна. — Кстати, у Даниловой вообще диабет с детства был. А сейчас никаких признаков. Утром кровь на анализ взяли. Всё в норме!
— Ольга Павловна! — повысил голос Захар Петрович. — Спокойно! Может, у нее просто сахар упал. Завтра всех на анализы и на обследование!