Глава 11 · Вот моя деревня…
В деревню maman меня решила сопроводить лично. Сначала мы провели 3 часа в электричке, которая останавливалась у каждого разъезда и каждого столба.
При посадке пассажиров, желающих выехать из города да еще и в субботу утром, в основном, дачников, в электричку набилось, как сельдей в бочку. И каждый тащил с собой отнюдь не дамскую сумочку, папочку под мышкой или портфель типа «дипломат», а пару мешков с картошкой на посадку, корзину, вёдра, шанцевый инструмент, грабли и рассаду ящиками. И, разумеется, всякую живность вроде собак и кошек.
Правда, основная масса пассажиров стала рассасываться где-то через полчаса-час, когда электропоезд втянулся в зону дачных кооперативов. Да и остановки потянулись, говорящие сами за себя: «Дачная», «Садовая», «Кооперативная»…
При подъезде к нашей станции с невзрачным названием «Пеньки» во всем вагоне оставался едва ли с десяток пассажиров. Я лениво листал толстый красный том «Советского энциклопедического словаря», неизвестно зачем взятого мною в дорогу. Взбрело же в голову!
— Мэм! — спросил я у матери. — А что значит «медитировать»?
— Ну, это значит, входить в определенное психическое состояние, — задумчиво ответила зевающая, утомленная дорогой maman, — отрешаться от всего внешнего мира, концентрироваться на своём внутреннем мире… Вот, например, йоги в Индии входят в состояние медитации, совершенствуя своё тело… А почему вдруг тебя это стало интересовать?
— Да так… — я уклончиво пожал плечами. — В книге вычитал, не понял.
Не говорить же ей, что я несколько раз подряд, просыпаясь утром, видел запись на книжке, которую читал перед сном, «научись медитировать!», или просто «медитируй!», а сегодня утром так и вообще «медитируй, наконец, идиот!». Причем, написано это было вроде как моей рукой. Получается, я писал во сне. Есть, над чем задуматься.
— А как йоги медитируют? Что этот процесс в себя включает?
— Я точно не знаю, — смутилась maman. — Ну, садятся поудобней, глаза закрывают. Отключают своё сознание от всех внешних раздражителей. Наверное, пытаются войти в транс что ли…
— Не знаю! — наконец отрезала она и отвернулась в окно. Я уныло открыл словарь и в очередной раз задумался, что мне в голову взбрело взять с собой этот тяжеленный красный «кирпич»?
От станции до нашей деревушки Бахмачеевки было аж 12 километров по проселочной дороге. Идти пришлось пешком, потому как никакого общественного транспорта, увы, не ходило.
Был, конечно, и другой маршрут — от города по автотрассе, на попутной машине или рейсовом автобусе до райцентра. Но оттуда всё равно пришлось бы идти пешком, только на пару километров побольше.
Таким образом, своей цели мы с maman достигли только часам к четырем пополудни.
Бахмачеевка была типичной деревней того времени: одна улица, 20, или около того, домов с одной стороны, и столько же с другой. Все дома — бревенчатые избы, благо лес стоял рядом за речкой с таким же названием, как и деревня, и практически однотипными. Даже местный магазин-сельпо, и тот был деревянным. Два колодца-журавля: на одном конце деревни и на другом.
Вокруг каждого дома — обширный сад-огород минимум в 30 соток, сараи, а иногда и бани. Скотину, и помногу, здесь держала каждая семья — коров, овец, свиней, гусей, уток, кур. А у некоторых были в хозяйстве даже лошади.
Выпасом скотины, коров и овец, в деревне занимались по очереди подростки: сначала из одного дома, потом из второго и так по кругу. Другую живность, вроде свиней, гусей, уток и кур, каждое утро просто выгоняли из сараев на улицу, и они паслись сами по себе, возвращаясь домой уже вечером.
Взрослые работали в колхозе. Каждое утро в 6.00 из соседнего села приходила грузовая машина, в кузов которой набивались механизаторы да скотники. Эта же машина ближе к ночи привозила селян обратно.
Из этой общей картины деревенского пейзажа выбивалась усадьба на другом конце деревни. Забор из плотно пригнанных строганных досок перегораживал улицу поперек, практически превращая её в тупик. А дом… Но если все дома Бахмачеевки выглядели обычными избами, пусть и с наличниками, украшенными затейливой резьбой, фигурными столбами-подпорками крыльца, то здесь из-за двухметрового забора выглядывал самый натуральный двухэтажный особняк-терем с островерхой куполообразной крышей и даже резными балконами.
В усадьбе жил местный лесник. Причем, несмотря на обширность надворных построек, кроме пары лошадей и двух больших лохматых собак, другой живности у него не было. Впрочем, как и не было семьи.
Семьи в Бахмачеевке, как и во всех деревнях того времени, были большие: минимум трое-четверо детей в каждой. Maman как-то рассказывала, что у неё, кроме брата дяди Славы, были еще младшие брат и сестра. Брат погиб в армии, а сестра умерла в младенческом возрасте от воспаления легких.
Моя бабушка, баба Нюша, как я её называл, уже лет пять была на пенсии. Дед Паша, несмотря на возраст, еще работал в колхозе механизатором: в уборочную комбайнером на комбайне «Нива», который больше ремонтировался, чем работал, а в остальное время, с поздней весны до середины лета, — трактористом на «Кировце».
Maman сняла петлю из кожаного ремня с калитки, пропустила вперед меня (у меня в обеих руках были сумки да плюс армейский — презент дяди Славы — рюкзак на спине), закрыла её за собой. Дверь в дом оказалась подпертой снаружи узкой доской. Кстати, двери всех домов в деревне так и закрывались — если никого не было дома, то просто подпирались колом, доской или лопатой снаружи. Изнутри, правда, можно было запереться на крючок или щеколду.
— Наверное, бабушка на огороде? — предположил я.
Мы прошли на огород. Баба Нюша, высокая, сухощавая пожилая женщина за 60, возилась на огороде: ловко таскала вёдра с лейкой, поливая тщательно прополотые грядки зелени на огороде.
— Мам! — позвала её maman. — Я тебе тут помощника на лето привезла. Возьмешь его на воспитание?
— Лишь бы не в рабство… — буркнул я.
Баба Нюша обернулась, поставила вёдра и неспешно подошла к нам. Критически осмотрела меня, сердито буркнула:
— Ну, посмотрим, посмотрим… Антон вон, гляди-ка, вымахал-то как! А раньше слабосилок какой-то был. Соплёй перешибить можно. А сейчас, пожалуй, и вместо лошади плуг потаскать смогёт.
— Песец! — вздохнул я. — Продали негра на плантацию!
Баба Нюша широко улыбнулась и обняла — сначала меня, расцеловав в обе щеки, потом maman.
— Ну, наконец-то приехали! А то уж цельный год вас не видели! Идёмте в избу!
Баба Нюша прошла вперед, слегка переваливаясь по-утиному, широко размахивая руками. Maman пошла следом. Я замыкал процессию. Возле двери бабушка махнула рукой в сторону пристройки:
— Вещи свои клади туда. Будешь жить там!
Я занес свой рюкзак в терраску — как называли неотапливаемую застекленную пристройку к избе. Там стояли две кровати, стол с парой стульев и шкаф. Зимой там, естественно, никто не жил — холодно. А вот летом ночевать было очень даже комфортно — прохладно, свежий воздух, никаких комаров.
На входе краем глаза отметил, что под кровать прошмыгнул крупный серый котяра. Я не удивился — живности у бабки с дедом хватало и даже с избытком. В прошлом году даже жеребенок жил. Достал из рюкзака сменку — старые школьные брюки да рубашку с коротким воротником. Джинсы таскать по деревне было жалко.
Баба Нюша и maman уже сидели за столом. На плите закипал чайник.
— Ба, а как кота зовут? — поинтересовался я, усаживаясь за стол прямо под полку иконами.
— Какого кота? — удивилась бабушка. — Кошка Нюрка живет. Моя тёзка. Вон сидит!
Она махнула в сторону русской печки, занимавшей больше половины кухни. На полочке под самым потолком сидела черно-бело-рыжая кошка и, казалось, улыбалась мне почище знаменитого чеширского кота. Я закашлялся.
— Ты что? — удивилась maman.
— А кто ж там в терраске бегает? — хмыкнул я. — Здоровый такой серый кот.
— Да приблудный, небось, какой-то! — отмахнулась бабушка. — Их здесь тьма-тьмущая!
Чай оказался неожиданно вкусным, черный, крепкий с непонятными привкусами пряных трав. Мне налили покрепче, как я и просил, и в керамический бокал, а не в кружку. Maman и бабушка пили из железных кружек в прикуску с маленькими сушками, усыпанными маком. Я взял одну, попытался раскусить и не смог — они оказались словно из камня. Я окунул её в чай, подержал с минуту, потом сунул в рот. Размякшая сушка оказалась необыкновенно вкусной. Так одну за другой, запивая чаем, я смолотил их с десяток. Maman, глядя на меня только улыбалась.
Я встал из-за стола:
— Спасибо, ба! Я пойду погуляю.
— Вечерять будем, когда дед придёт! — крикнула вслед мне баба Нюша. — Далеко не уходи!
— Ладно!
Ого. Тут еще и ужин будет. Жизнь в деревне мне определенно стала нравится.
На улице на меня накинулись полчища комаров. Я такой пакости совсем не ожидал. Едкая «Дэта», которая воняла почище керосина, осталась в рюкзаке, и возвращаться за ней было неохота.
У соседнего дома ковырялся с ящиком мой ровесник Алексей по прозвищу «Длинный».
«Романов Алексей Николаевич 18 августа 1965 года рождения», — услужливо подсказала память. Она же в деталях напомнила, как прошлым летом мы с Лёхой ловили бреднем рыбу в местной речушке, как чуть не заблудились в лесу, как сходили погулять вечером и наполучали «лещей» от двух парней, над которыми мы рискнули посмеяться, когда увидели их целующихся в кустах с приезжими девчонками. Ха! Я даже во всех подробностях вспомнил, как мы познакомились — 9 лет назад, в 6-летнем возрасте!
— Лёха, здорово! — крикнул я.
Парень поднял голову, встал, прищурился, присматриваясь ко мне. А я стоял еще со стороны солнца. Он приложил козырьком ко лбу ладонь.
— Антоха? — удивленно спросил Алексей. — Здоров! Вот это ты вымахал! Не узнаешь!
С год назад я втайне завидовал его мускулатуре. Он был жилистый, но с крепкими рельефными бицепсами и «кубиками» пресса на пузе. Сейчас я, пожалуй, его перегнал.
Подошел к нему. Мы пожали друг другу руки. Он хлопнул меня по плечу.
— Что творишь? — поинтересовался я. — Или вытворяешь?
Алексей усмехнулся:
— Да так… Новое корыто для свиней сколачиваю. А что?
— Ничего, — я пожал плечами. — Приехали вот. У тебя какие сегодня планы? Гулять пойдешь?
Алексей задумался, почему-то оглянулся на свой дом. И как мне показалось, с тоской.
— Мои в город уехали, — задумчиво ответил он. — Сеструха экзамены в технаре сдаёт, у тётки живёт. Мамка с батей вместе с ней вернутся через неделю. А я тут один на хозяйстве остался.
— Так пойдешь или нет? — нетерпеливо переспросил я.
— Попозже, — пожал плечами Алексей. — После девяти заходи. А то мне еще огород полить надо да скотину накормить.
— Ладно! Раньше закончишь, сам заходи. Я дома буду.
Я развернулся обратно.
Пока меня не было, из трубы над невысоким почерневшем от времени срубом на огороде показалась струйка дыма. Из двери, вытирая испачканные сажей руки об фартук, вышла баба Нюша. Увидев меня, громко поинтересовалась:
— Антошка! В баньку пойдешь?
Я отрицательно мотнул головой.
— Ну, как хочешь. А то я затопила…
Париться в бане любила maman. Причем, любила париться с дубовыми вениками, в которых вплетались ветка-другая можжевельника. Каждый визит в деревню у неё неизменно начинался баней. Иногда ей компанию составляла баба Нюша. Я этого увлечения банными процедурами, с применением хлещущих предметов в виде веников, особенно с колючим можжевельником, не понимал и не разделял.
Поэтому и сейчас только иронично хмыкнул и ушел на терраску, которая на месяц становилась моей обителью. С размаху, не раздеваясь, только скинув сандалии, плюхнулся на кровать, застеленную мягкой периной, закинул руки за голову, потянулся, прикрыл глаза, зевнул и…
— Здорово, внучок!
Я чуть не сверзился с кровати. В дверях терраски стоял дед Паша и ухмылялся.
— Спишь, что ли?
Я вскочил на ноги, мотнул головой, разгоняя дрёму, усмехнулся.
— Уже нет.
Дед подошел ко мне, крепко обнял, расцеловал в обе щеки. Я с удивлением для себя отметил, что дед Паша оказался ниже меня почти на голову. А ведь в прошлом году он без труда целовал меня в макушку. Дед тоже это заметил:
— Вот вымахал-то акселерат! Ну, тогда пошли в горницу! Вечерять пора.
В горнице уже был накрыт стол, за которым уселись раскрасневшиеся баба Нюша и maman. Дед Паша сел под «образа» — во главу стола, на единственное за столом деревянное резное кресло, взял запотевший графинчик, налил себе стопочку до краев и вопросительно посмотрел на maman. Она поняла его взгляд, отрицательно качнула головой:
— Ему еще рано!
Дед Паша степенно кивнул, соглашаясь, отставил графинчик, взял другую бутылку, с ярко-красной жидкостью, налил стопочки, тоже по самый край, бабушке и maman.
— Ну, со свиданьицем!
Свою стопку с самогоном он опростал одним глотком. Баба Нюша и maman, в отличие от него, свои порции алкоголя выпили мелкими глотками.
— Хороша настоечка! — похвалила maman.
— На клюкве, на малине, да дубовой коре, — проинформировала баба Нюша и поделилась рецептом. — Сначала через марлю с березовым углем пропустила, потом месяц на ягодах настаивала.
— Вкусно! — повторила maman. — Как магазинная получилась.
— Лучше! — хмыкнул дед Паша. — Натурпродукт! Нальем с собой, когда в город соберешься.
— Никакой химии, на чистом навозе, — тихо пошутил я, вспомнив фразу из кинофильма.
Maman услышала, поперхнулась и закашлялась. Потом засмеялась.
Я за столом не задержался. С удовольствием похлебал самодельной деревянной ложкой из железной миски окрошку, в которой вместо вареной колбасы была самая натуральная отварная говядина. Выпил полкружки холодного молока, поблагодарил и встал из-за стола.
— Ты это куда собрался? — нахмурилась бабушка.
— Гулять, — ответил я, пожав плечами.
— Ишь, чего удумал… — начала вроде она, но дед её оборвал:
— Слышь, старая, пускай идёт! Большой уже!
Он встал из-за стола, вышел вслед за мной. Я заглянул в терраску, вытащил из рюкзака фонарик, предусмотрительно захваченный из дома. В деревне уличное освещение отсутствовало напрочь. Год назад, возвращаясь заполночь домой, я на местных косогорах чуть ноги не переломал.
Дед протянул мне безрукавку, сшитую из телогрейки:
— Возьми. А то засопливишься — ночи-то холодные.
— Спасибо! — я натянул безрукавку поверх рубашки.
Алексей сидел возле дома на скамейке с высокой резной спинкой и какими-то невообразимо вычурными подлокотниками. При виде меня, поднялся, шагнул навстречу, махнул рукой назад, показывая на лавку, похвастался:
— Глянь, сам сделал!
— Здорово! — похвалил я, оценивая его труд, ничуть не покривив душой, и поинтересовался. — Ну, что куда пойдем? Где у вас тут так называемые злачные места?
— Чего? — Алексей встал, недоуменно посмотрев в мою сторону.
— Где народ гуляет? — усмехнулся я.
— А… — протянул Алексей. — Там.
Он махнул рукой в сторону реки, за огороды. Кстати, там уже клубился белый дым. В прошлом году мы вечером разводили костер, пекли картошку, жарили на прутиках хлеб.
— Пошли…
На улице было еще светло, поэтому мы без труда по натоптанной тропинке вышли на «задки», за огороды, прошли по лугу, старательно минуя коровьи лепешки (в прошлом году я, возвращаясь в темноте без фонарика, вляпался в такую, изгваздал себе и ботинки, и брюки), спустились к озеру. На лугу недалеко от реки было несколько озёр. В одном из них даже купались и ловили некрупных черных карасей. Поодаль, метрах в ста чернела река.
На берегу самого большого озера, на пляже метрах в пяти от воды уже горел костер, в который периодически кто-то подбрасывал ветки с листьями, чтобы отогнать назойливых комаров дымом. Перед костром на толстом стволе упавшей ветлы сидела компания из шести человек — четырех парней и двух девчонок. Причем все были почти мои погодки, ну, плюс-минус год разницы, не больше.
— Привет, Длинный! — с бревна поднялся самый старший по возрасту парень, весь огненно-рыжий, мордастенький, поздоровался с моим соседом за руку, кивнул в мою сторону. — А это что за перец?
— Бабы Нюши внук, — ответил Лёха. — Антон. Сосед мой.
— Кореш твой?
— Да так… — отмахнулся Леха. — Соседствуем.
Не друг, не приятель, сосед. Вот даже как! Почему-то я считал, что с Алексеем мы друзья. Не ожидал. Ну, ладно. Запомним!
Из группы двое ребят были точно местными: оба в пиджаках-брюках и сапогах. Один из них, рыжий, который постарше, что поздоровался с Алексеем, был обут в блестящие хромовые офицерские сапоги. Другой — в кирзовые, но тоже начищенные до зеркального блеска. Деревенская мода, она такая, особенная.
Остальные парни на местных совсем не походили: и одежда другая, и вели они себя немного по-другому. Видимо, как и я, приехали в деревню отдохнуть на каникулы. А один из них, так тот вообще терзал гитару-шестиструнку, пытаясь изобразить что-то из «битлов».
Рыжий прижимал к себе молодую девчонку моего возраста, шептал ей что-то на ушко, поглядывая вокруг. Ей такое внимание явно не нравилось, она пыталась высвободиться из его объятий, отодвинуться. Но парень не отпускал.
Алексей уселся возле костра на какой-то пенек. Я поискал место, присел на валун чуть поодаль. Гитарист, то хрипя, то гнусавя и безбожно перевирая слова, затянул битловский «Йестедей». А вот девчонкам исполнение понравилось. Причем, другая, которая осталась без мужского внимания, даже попыталась подпеть. Сразу стало понятно, что и английский язык, и музыкальный слух ей тоже были совсем не знакомы.
В прошлом году гулять было веселей. И картошку пекли, и песни пели под гармошку, которую местные ребята с собой приносили.
Минут через 10 мне надоело так «гулять». Я встал, отряхнул штаны.
— Я домой! — сообщил больше в никуда, чем своему «соседу» приятелю. Он не отреагировал.
Возвращаться я решил другой дорогой: обойти деревню огородами и выйти с противоположной стороны к усадьбе лесника. В общем, совершив эдакий круг.
Подсвечивая дорогу себе фонариком, осторожно пошел по тропинке, избегая всяких неприятностей и неожиданностей. Узенькая натоптанная дорожка извивалась между зарослей каких-то непонятных кустов.
— Подождите, пожалуйста! — раздался сзади девичий голосок. Я остановился, обернулся, подсветил фонариком. Из темноты на меня выскочила девушка — та самая, которую пытался очаровать местный рыжий донжуан.
— А вы здесь живете? — спросила она, заслоняя рукой лицо от света моего фонаря. — Ой, в глаза не светите, пожалуйста.
Я пожал плечами, опустил фонарь, отвернулся.
— Живу в городе, сюда отдыхать приехал, — не поворачиваясь к ней, ответил я на ходу. — К деду с бабкой. На месяц ориентировочно.
— Вы меня до дома не проводите? — поинтересовалась она.
Девушка показалась мне немного испуганной — голосок у неё точно подрагивал!
— Да нет проблем. Пошли!
Я зашагал дальше, подсвечивая себе под ноги, выбирая дорогу. Девушка пошла следом. Причину ее страха я не понимал. Кого здесь бояться? Волки, конечно, встречались, но только зимой и не здесь, а за рекой, в лесу. Собак в деревне мало, и все жители держали их на цепи — всё-таки по деревне и скотина свободно ходила, куры, утки, гуси. Или, может, её ухажёр чем-то напугал?
— Меня Аней зовут, — на ходу сообщила она мне в спину. — Я сюда к бабушке на всё лето приехала.
— Не отставай, — предупредил я, не обращая внимания на её слова. — Ждать не буду.
Тем не менее, скорость движения пришлось немного сбавить. Пару раз тропа круто поворачивала вдоль косогора практически чуть ли не под 90 градусов. Один раз я чуть не сверзился в кусты, проворонив очередной изгиб. Резко затормозил, Аня упёрлась мне в спину, не успев остановиться.
— Блин! Все ноги переломаешь, пока дойдешь!
Интересно, а как будут добираться домой остальные? Ни у кого из них я фонаря не заметил. Небо иссиня-черное, закрытое тяжелыми тучами. Ни луны, ни звёзд.
Наконец мы вышли на окраину деревни, обойдя по кромке очередной чей-то огород. Слева темнел островок высоких деревьев. Тропинка проходила рядом. Мазнув лучом света, я вдруг обнаружил старую ограду из железных поржавевших прутьев, за ней густые заросли то ли кустарника, то ли травы, вымахавшей чуть ли не в человеческий рост.
— Это кладбище! — сообщила сзади Аня. Я остановился, повернулся к ней:
— Какое кладбище?
— Местное кладбище, — ответила она, увидев, что я заинтересовался. — Очень старое. Тут еще до революции хоронили только староверов. Там такие кресты! Дубовые, толстые, выше человеческого роста. И ни одного памятника. Жуткое место. Говорят, здесь привидения есть, — добавила девушка.
С кладбища повеяло холодком. Я поёжился. По телу сразу пробежало туда-сюда-обратно стадо мурашек. Стало как-то очень неуютно.
— Пойдемте быстрее! — попросила девушка.
Я было собрался идти дальше, как раздался неприятный, словно зубовный скрежет, как будто кто-то корежил, раздвигая, прутья этой самой ограды. Я снова повернулся в сторону звука, посветил фонариком, выискивая причину. За прутьями ограды на территории кладбища густился клубок серебристого тумана. Он упирался в металл забора, будто пытаясь вырваться за пределы кладбища и просочиться к нам. В свете фонарика сгусток приобрёл какой-то синеватый оттенок с чернотой внутри, оттолкнулся от ограды, потом снова ударился в неё. Я завороженно смотрел на него и не мог оторвать взгляд.
На душе почему-то вдруг стало тоскливо, муторно и страшно. Мир вокруг стал невзрачным и серым. Возникло непреодолимое желание просунуть руку между прутьев, потрогать этот сгусток, коснуться его, как будто это было спасением от этих нахлынувших чувств. Я уже сделал шаг, даже поднял руку, как вдруг девчонка ухватился меня за одежду сзади:
— Ну, пойдем же! Ну, пожалуйста!
Я вздрогнул. Желание протянуть руку за ограду и коснуться туманной сущности сразу напрочь исчезло. И тут же куда-то улетучились и тоска, и страх, а на душе стало ощутимо легче. И сразу вспомнилась поговорка про упавший с сердца камень. Состояние было точно сродни этому. Я несколько глубоко вздохнул. Потом повернулся к Ане, спросил:
— Видела?
— Что? — не поняла она.
— Ну, там, за оградой? — уточнил я. — Туман.
— Ничего я не видела, — буркнула она. — Пойдем отсюда! Я замёрзла!
Мы зашагали дальше по тропинке в сторону деревни. Кладбище осталось позади, а мы вышли на единственную деревенскую улицу прямо ко двору лесника. Воздух вокруг ощутимо потеплел. Слева прямо над калиткой забора на столбе ярко светил фонарь.
Из-за забора лениво гавкнула невидимая псина. Я почувствовал, как вздрогнула Аня. А вот когда она успела меня взять под руку, я так и не понял.
— Здесь я живу, — сообщила она, когда мы остановились возле одного домика. — У Комаровых, бабы Зины и деда Коли. А ты к кому приехал?
— К Старыгиным, — я махнул в сторону. — Дом рядом, где Леха Длинный живет.
— А как тебя зовут? — продолжала допытываться Анька. — Ты ведь так и не сказал. Откуда приехал?
Она и не думала идти домой. Я опустился на скамейку, вкопанную рядом с калиткой. В деревне почти у каждого дома рядом с калиткой или воротами стола лавочка.
Девчонка тоже присела рядом, но чуть в отдалении, выдерживая «пионерскую» дистанцию, положила руки себе на колени, как примерная ученица.
— Антон, можно Тоха, — кратенько, памятуя мысли Чехова насчет краткости, представился я. — Живу в Переяславле, перешел в 10 класс в 26-й школе. Знаешь где?
— Не-а, — Анька пожала плечами. — Я в 9-й перешла, 11-я школа. Это в центре. Ты надолго приехал?
Я пожал плечами.
— Месяц, наверное. Там видно будет.
Мне стало скучновато. Разговор не клеился. Девчонка, видимо, хотела найти себе друга-воздыхателя-ухажера (нужное подчеркнуть) на период пребывания у бабушки с дедушкой. Первый вариант с местным, который Рыжий, не прокатил. И я поймал себя на мысли, что еще бы месяца три назад я бы заинтересовался знакомством с такой симпатичной девчонкой. Тем более, что она сама, что называется, клеится. А сейчас… Сейчас я, сам не знаю, почему, воспринял возможное знакомство, даже пусть в перспективе с близкими отношениями, с ней практически равнодушно.
— Ладно, — я встал. — Спокойной ночи.
— Уже уходишь? — кажется, мой демарш её, видимо, сильно разочаровал.
— А что, есть другие предложения, чем заняться? — я развернулся к ней и съёрничал. — Давай тогда целоваться?
— Вот еще! — Аня резко вскочила и шагнула к калитке. — Много о себе воображаешь!
Я засмеялся, довольный и удачной шуткой, и тем, что достаточно легко отделался от малолетней кокетки.
Через минуту я уже был дома. Калитка, естественно, оказалась не заперта. Тихо поднялся по высокому крыльцу, благо изба стояла на полуметровом краснокирпичном фундаменте. Прошел в терраску, разделся и упал в кровать, глубоко проваливаясь в мягкую пуховую перину. И сразу же наступила темнота.
* * *
Пробуждение было тяжким. Меня кто-то душил, не давая вдохнуть, сжимая грудь, одновременно затыкая рот и нос. Я попытался вскочить, сел в кровати (получилось не сразу: перина мягкая, чистый пух, будь она неладна, вроде как поднимаешься, а сам проваливаешься), стряхнув при этом со своей груди давешнего кота. Кот упал на пол, вскочил на ноги, превращаясь на глазах в небольшого человечка, росточком едва мне до колена. Человечек, весь такой мохнатый-волосатенький, в смешной черной жилетке, смешной шляпке с короткими полями и конусовидным колпаком, заверещал, попытался опять запрыгнуть на меня, пнул обеими ручонками в грудь. Только я уже более-менее проснулся и в ответ от души в ответку приложил его кулаком, попав ему в грудину. От моего удара человечек отлетел к стене, ударился спиной, рухнул на пол и, поскуливая, как щенок, стремительно скрылся в щели между шкафом и стеной.
Я вскочил, подбежал, заглянул за шкаф. Никого. Совсем никого. Но рука-то, сбитые костяшки кулака, реально болели, подтверждая, что это мне совсем не показалось!
Я оделся, посмотрел на часы — половина шестого утра. Отдернул занавеску. На улице уже светало. Сон пропал совершенно. Обулся, вышел в сени и нос к носу столкнулся с дедом Пашей.
— Доброе утро, Антон!
— Доброе утро, деда!
— Я-то на работу, а ты почему так рано вскочил? — дед был уже одет в старенький серый пиджак с видавшими виды брюки, заправленные в кирзовые сапоги, пахнущие дёгтем — самое то для работы на комбайне.
— Да на рыбалку хотел сходить, — сходу соврал я. — Сейчас червей копану и пойду.
— А! — с пониманием кивнул дед. — Ну-ну, иди, только аккуратней там.
Замечание по поводу осторожности было совсем не пустым звуком. Лет пять назад на нашей речушке, с виду совсем неширокой и вроде как неглубокой, во время купания maman попала в омут. И сразу течением её затянуло под корягу. Хорошо, рядом купались местные мужики — вытащили, спасли, откачали. С тех пор maman на эту речку ни ногой ни под каким предлогом, а я всегда только вместе со взрослыми и никогда — один. Только вот сегодня с утра компаньонов как-то не нашлось. Я мысленно хихикнул.
Дед вышел во двор, направился к калитке. Я помнил по прошлому году, что в шесть утра за колхозниками приходила машина из соседнего села, где размещались правление колхоза, мастерские, гаражи и фермы.
Деревня оживала. Как оглашенные, начали орать петухи, словно соревнуясь между собой в выведении своих утренних петушиных рулад. С подворья выгоняли на выпас скотину — коров и овец. На самостоятельный выгул выпускали свиней и птицу — гусей, уток, индюшек. Куры тусовались, в основном, недалеко от дворов.
Пронзительно засигналила гудком, как всегда по утрам, грузовая машина — бортовой «Газ-51» у магазина, созывая на посадку пассажиров работяг-колхозников. Кто не успевал, тот потом топал пешком 6 километров по грунтовке через поле. Дорога по весне и осени, кстати говоря, постоянно запахивалась, причем больше из-за нерадивости местных трактористов, которым было лень поднимать-опускать плуги. И постоянно протаптывалась и наезжалась заново.
Я взял из сарая лопату, поднакопал в ржавую консервную банку червей из навозной кучи в огороде, достал из рюкзака снаряженную леску с расчетом сломать удилище из орешника по дороге на речку. Собственно, так и получилось.
Можно было бы, конечно, поискать и бамбуковые удочки в сарае. Где-то они там точно лежали. В прошлом году я сам их привез из города, оснастил и потом с ними ходил на реку и на торфяные озёра, что возле леса, ловить черных толстеньких карасей. А когда было лень далеко идти, шел на озёра за огороды. На одном из таких вчера вечером отдыхала веселая компания.
Тратить время на поиски бамбуковых удилищ не хотелось. Не прозевать бы утреннюю зорьку, когда самый клёв.
Речка у нас за деревней коварная: где-то широкая, где-то узкая, где-то омуты, а где-то и брод. И течение у неё тоже… разностороннее: где брод, там вроде тихое и плавное; а где омут, там вдруг резкое, словно, какая-нибудь горная стремнина.
Я выбрал место посуше, сел на бережок возле кустов, где заросли осоки окружали небольшой затончик. Напротив у другого берега был тот самый омут, где чуть не утонула maman. Река здесь была широкой, метров 50–80. Для деревенской речушки это было многовато.
Приладил леску на свежесорванную по дороге лещину, наживил крючок, забросил. Поклёвка, подсечка. Есть! Вытянул на берег небольшого, с ⅔ ладошки, ерша. Будет коту радость.
И вспомнил утреннего то ли кота, то ли еще какую-то несуразицу непонятную. Сейчас на солнышке утреннее происшествие стало казаться неправдоподобным. Да и вообще, мало ли что там спросонья могло померещиться?
За час рыбалки я натаскал с десяток колючих ершей, пяток пескарей и пару хороших толстеньких карасиков. Всю добычу складывал в большой полиэтиленовый пакет-сумку, куда заранее налил воды, чтобы рыба раньше времени не заснула.
А потом, через час как отрезало. Ни одной поклёвки. Я перекидывал снасть с одного места на другое, в заводь, на середину реки. Походил по берегу туда-сюда. Бесполезно, пришлось собираться домой.
Только приготовился смотать удочку, снять с удилища леску, как заметил небольшой островок то ли травы, то ли водорослей, застывший посреди реки напротив меня. Посредине островка возвышался небольшой холмик, в середине торчала коряга. А ведь минут пять назад его точно здесь не было. Я туда удочку бросал, запомнил бы. Там течение поплавок сразу относило вниз, и я от этой идеи отказался.
На миг мне показалось, что из-под холмика мокрых бурых водорослей сверкнули два злых оранжевых глаза. Я моргнул, мотнул головой. Нет, точно показалось. Кучка водорослей с корягой посередине реки. Ничего особенного.
Уходя домой, оглянулся и замер: островок уверенно плыл против течения. Потихоньку, почти незаметно, но плыл! Не знаю, что меня сподвигло на это «действо», но я на чистом подспудном мгновенно возникшем желании подхватил обломок кирпича и швырнул, стараясь попасть по островку. Почти попал. Кирпич ухнул в воду перед самым островком. И островок тут же стремительно погрузился, почти не оставив следов — ни пузырьков, ни кругов. Хотя какие круги на стремнине?
Может, рыба какая? Сом подвсплыл подышать? Я бросил взгляд вокруг. Никого. Я направился домой…