Глава 7 · Москва. В гостях у дяди Славы
Сборы заняли меньше получаса. Я переоделся в новые джинсы, схватил ветровку. Огляделся. В принципе, всё, больше мне ничего не нужно. Немного подумав, я достал фотоаппарат — старенький «ФЭД-2», подаренный мне maman на 14-летие, повесил на плечо. Вытащил из ящика комода и сунул в карман комсомольский билет.
— Бери сумку, пошли! — сказала maman. Она тщательно завесила окна плотными шторами, перекрыла газ, выключила рубильник на электросчетчике.
— Посмотри на площадку! Есть кто-нибудь?
Maman вела себя, как в каком-нибудь детективе. Я поддался её настроению, осторожно выглянул за дверь, готовый немедленно податься назад. Лестничная площадка была пустой.
Мы вышли из подъезда, дошли до остановки. Maman крутила головой, словно высматривая слежку. Я подавленно молчал.
Автобус подошел практически тут же. С учетом вечернего времени пассажиров на остановке было немного.
Только в салоне, когда автобус тронулся, предварительно оглядевшись и не увидев никого из знакомых, maman облегченно вздохнула.
— Что случилось, ма? — спросил я. — Объясни, в конце концов, в чём дело? Куда мы едем? Зачем?
— Я не хочу, чтобы тебя какая-нибудь шпана пырнула ножом в подворотне! — ответила она. — А всё идет к этому. Весь Химик прекрасно знает, кто убил твою одноклассницу…
— Не одноклассницу, — поправил я. — Мы в параллельных классах учились.
— Не важно! — рыкнула maman. — Я вместе с Ольгой Ивановной, — она пояснила, — её мамой, ходила в прокуратуру заявление писать. И в обком партии тоже ходили.
Ого! А я про это и не знал.
— Дело закончилось тем, что все её заявления «спустили» на проверку к нашему участковому. Причем весь поселок прекрасно знает, что эта мразь поборами с цыган занимается и покрывает их! Конечно, в результате никого не нашли. А Алексея, отца Ирины, вечером так избили, что он месяц в больнице лежал. И опять никого не посадили. Хотя все прекрасно знали, кто его так отделал! Поэтому Алексей и Ольга сразу же, как он вышел из больницы, уехали отсюда. Своё здоровье, говорят дороже, а Ирину уже не вернешь!
Maman замолчала, вытирая выступившие слезы. Я смущенно отвернулся.
— Они ко мне приходили, — продолжила она. — Когда ты в больнице лежал. Два мужика и баба. Пришли вроде прощенья просить, мириться, а сами глазами зыркают, высматривают, где что лежит. Баба 200 рублей вытащила, попыталась мне в карман сунуть, а сама расписку подсовывает. А когда я отказалась, верещать начала. Цыган, что постарше, меня за горло ухватил, зашипел, мол, сама в ногах валяться будешь, сама всё отдашь. Второй в комнату прошмыгнул. Хорошо, соседка тётя Маша увидела открытую дверь, зашла.
Maman засмеялась сквозь слёзы. Соседка тётя Маша (это она для maman «тётя», а для меня уже «бабушка») — это круто. Тёте Маше было уже под 70. Несмотря на возраст, старушка отличалась прямо-таки богатырской статью, зычным голосом и неуемным крайне вспыльчивым характером. Всё своё свободное время она проводила на лавочке возле подъезда с «товарками». Кто-то из умельцев им даже соорудил беседку во дворе — чтоб в дождь было где, посиживать. Больше всего тётя Маша не любила шпану и пьяниц. Нетрудно было предположить, чем закончился визит нежданных гостей.
— Она как заорала, что я чуть не описалась, — продолжала рассказывать maman. — А эти порскнули мимо нее вниз по лестнице, как мыши от кота. Одного она, правда, успела приложить по затылку.
Кроме нас двоих, в автобусе сидела какая-то развеселая компания молодых ребят и девушек в стройотрядовских куртках и спортивных костюмах с рюкзаками, палатками и эмалированными вёдрами. Maman, поймав мой взгляд, предположила:
— Студенты в поход собрались?
Я пожал плечами и кивнул, соглашаясь. Компания, кстати, вышла вместе с нами на остановке и направилась, как и мы, к кассам поездов дальнего следования железнодорожного вокзала.
Время было позднее. Из касс работала только одна, на все направления. Студенты покрутились в дверях, развернулись и двинулись к ней. Мы встали в очередь за ними. Их было много, поэтому кто-то из них предложил пропустить нас вперед. Я остался ждать поодаль, сев на скамью в зале ожидания.
Maman вернулась хмурая:
— Взяла билеты на ближайший до Москвы поезд. Плацкарт, боковые места. Пришлось дать кассирше «трёшку». Оказывается, билеты на Москву не продают без паспорта с московской пропиской. Оказывается, введен запрет на въезд в Москву в связи с проведением Олимпиады-80.
— Так она ж через полтора месяца?
Maman пожала плечами.
— Идём на перрон, поезд через полчаса.
* * *
Поезд прибыл в Москву полпятого утра. Дождавшись открытия метро, мы за пятнадцать минут доехали до Новослободской, немного прошлись пешком и уже к шести были у двери квартиры маминого брата и моего дяди Вячеслава Павловича Старыгина. Maman нажала кнопку звонка. Дверь почти сразу же открылась, явив нам высокого жилистого мужика в белой майке-алкоголичке и смешных полосатых пижамных штанах. К моему удивлению, дядя Слава, несмотря на столь ранний час, уже бодрствовал. Увидев нас на пороге, он первым делом спросил:
— Кто умер?
Уже потом я понял, что это был его своеобразный «черный» юмор. «Солдафонский», как говорила maman.
— Доброе утро! — поздоровался он.
— Привет! — ответила maman. — Мы к тебе.
— Ну, заходите, раз пришли! — он посторонился, пропуская нас в квартиру. — Чайник, кстати, вскипел. Есть кофе. Проходите на кухню, позавтракаем.
Первым делом мы, конечно, разулись в прихожей. Она была намного больше, чем у нас: практически целая комната, в которой уместились без труда и вешалка для одежды, и одежный шкаф, тумбочка и даже небольшой диванчик-банкетка. Я повесил ветровку на вешалку. Maman уже скрылась в ванной. Дядя Слава оглядел меня, неожиданно зевнул и сказал:
— Ты подрос! В армию пойдешь, я тебя в десантники пристрою!
— Я тебя тогда пристрою! — maman вышла из ванной. — И отнюдь не в десантники!
Результаты их спора меня не интересовали, и я слинял в ванную. С дядькой мы почти не встречались. Года два назад увиделись в деревне, где жили мои дед и бабушка, родители дяди Славы и maman, соответственно. Я приехал, а через пару дней дядя Слава уехал. Тогда он сунул мне в качестве презента червонец — 10 рублей. На этом наше общение в тот раз и закончилось.
Когда я привел себя в порядок, maman и дядя Слава уже сидели на кухне и завтракали. Maman рассказывала ему про все наши приключения, а дядя Слава только хмурился и молчал. Я присел за стол. Дядька молча пододвинул мне тарелку с двумя сосисками, красную бутылочку кетчупа.
— Ешь!
Maman рассказывала. Я ел. Дядя Слава хмурился. Когда она закончила, дядька встал, ухватил меня за голову, взъерошил волосы, разглядывая шрам.
— М-да, — протянул он. — Реально тебя приложило. Ну, судя по твоему виду, всё обошлось.
Он повернулся к плите, снял с нее чайник, разлил кипяток по бокалам. Достал из холодильника треугольный пакет с молоком.
— Кофе с молоком будете? Сахар, ложки — вот!
Он снова сел за стол, задумался:
— Странно это всё. Вот не понимаю, что, никто этим цыганам у вас рыло начистить не может? Мужиков у вас в Химике не осталось?
— Мужики остались, — ответила maman. — Собирались несколько раз. Ходили на разборки с ними. Чистили, как ты говоришь, рыло. А потом цыгане заявление в милицию. Два раза подряд мужиков судили. Первый раз все отделались условными сроками. А на второй раз двоих реально посадили. Одного на три года, другого на четыре с половиной. Тогда их барону челюсть и какому-то цыганенку ключицу сломали. После этого мужики не связываются. Там ведь как? Участковый от цыган заявления принимает, а вот если кто-то на них пишет, то он их «под сукно».
— Мафия! — поддакнул я.
— Цыгане какие? — поинтересовался дядя Слава. — Христиане или мусульмане?
— Вроде «оглы», — пожал плечами я. — И без нательных крестов, это точно! У них мешочки на шее висят вместо крестов.
— Это мусульмане, — задумчиво сказал дядя Слава. — Честно говоря, Нин, я вот не понимаю, как я могу тебе помочь. Вот, честно, Нин…
Maman внимательно, глаза в глаза посмотрела на дядю Славу и сказала:
— Слав, ты мне должен…
Дядя Слава пожал плечами:
— Да я уж понял, Нин! Ну… — он снова пожал плечами, — думаю! Вот думаю, и никак не придумаю!
Из maman словно вынули какой-то стержень. Плечи у нее опустились, она положила локти на стол, уперлась лицом в ладони. Плечи тихонько затряслись. Похоже, maman беззвучно заплакала.
— Ладно, Нинуль! — дядя Слава встал из-за стола. — Мне на службу пора. Ключи я вам оставляю. Приду вечером после семи. Ждите меня. Хотите, погуляйте по Москве. В музей там, зоопарк. Мавзолей, на Красную площадь, в конце концов, Тоху своди!
Maman подняла заплаканное лицо, с надеждой посмотрела на брата.
— Придумаю что-нибудь! — махнул рукой дядя Слава. — Обязательно придумаю. В общем, ждите.
— Ленка после десяти придёт! — сообщил он из комнаты. — Она в ночную смену сегодня была.
— Тоха! — позвал он меня. Я зашел в комнату. Квартира у дяди Славы была большая. Двухкомнатная и большая. Комната-спальня, где он переодевался, раза в полтора была больше нашей.
— Возьми! — он стоял уже в зеленых форменных брюках с узкими красными лампасинами и оливковой военной рубашке и застегивал сзади на шее галстук. Он пошарил в кармане брюк, достал несколько смятых купюр. Протянул мне одну.
— Конфет там купишь! — он криво хмыкнул. — Или пива. На свой вкус, короче. Вон, какой вымахал.
Ростом я ему почти не уступал.
— Спасибо, — я взял фиолетовую купюру в 25 рублей. «Четвертной». Для меня это было очень роскошно. Мне даже на день рождения столько денег не собирали. Максимум 10 рублей. А тут — 25.
— А Сашка где? — поинтересовался я. У дяди Славы был сын Александр, на два года младше меня. С ним мы в деревне вместе отдыхали почти каждый год.
— В пионерлагерь я его отправил на три недели! — ответил дядька. Он уже оделся — накинул китель с погонами полковника и петлицами с эмблемами войск связи. Уж звания и рода войск я знал на отлично. НВП (начальная военная подготовка) у нас в школе вёл бывший подполковник. А у меня по этому предмету всегда «пятёрка» была.
— Располагайтесь в зале, — сообщил дядя Слава. — Хотите, разложите диван, кресло-кровать, поспите с дороги. Запасные ключи вот.
Он передал маме связку ключей.
— Я от тебя позвоню? — хмуро поинтересовалась maman. — По межгороду?
— Звони! — согласился дядя Слава. — Куда?
— На работу. Мы вчера после визита участкового сразу к тебе поехали. Отгул попрошу. Или за свой счет возьму.
— Звони! А хочешь, я тебе повестку выпишу на три дня?
— А можно так?
— А что ж нельзя-то? Только позвони на завод в отдел кадров и скажи, мол, повестка в мобуправление Министерства обороны в Москву на три дня. Почему, зачем и с какой целью, не говори. Типа, если захотят, пусть обращаются в первый отдел.
Дядя Слава ушел. Как только дверь за ним захлопнулась, я вытащил купюру, которую он презентовал мне, и протянул матери.
— Зачем? — удивилась она.
— Конфет мне купишь! — буркнул я. — Пойдем, еще кофе попьем, а то у меня голова тяжелая.
— У меня тоже голова болит! — пожаловалась maman.
После ночи в плацкартном вагоне на боковых местах пассажирского поезда это было вполне закономерно. Да еще к тому же места оказались в конце вагона возле туалета. Постоянно кто-то ходил мимо, воняло и табаком, и продуктами метаболизма.
Мы с maman даже не стали раскладывать полки. Дремали, сидя за столиком. Поначалу проводница даже окрысилась на нас, требуя деньги за белье. Но потом, видимо, напугавшись нарастающего скандала в вагоне, от нас отстала. Но, видимо, в качестве маленькой мести, под предлогом позднего времени, чай налить нам отказалась.
Я присмотрелся к матери. Точно так же, как тогда у Андрея, у нее над головой клубилось едва заметное серенькое облачко. Только у моего приятеля «дымка» висела над затылком, то у maman оно было над теменной частью головы, ближе ко лбу.
— Здесь болит? — я показал ей на темя.
— Угу, — кивнула она.
— А так? — я медленно провел рукой над головой, наблюдая, как «дымка» втягивается в ладонь, чувствуя знакомое покалывание, переходящее в жжение. Причем, жжение чувствовалось не только по поверхности кожи, но и внутри кисти.
Maman нахмурилась, наклонила голову в одну сторону, в другую, улыбнулась:
— Хм. Вроде прошло… Здорово!
Я её не слушал. Пользуясь ранее полученным опытом, включил воду на кухне и сунул руку под кран. Жжение прошло, словно смытое текущей водой.
Maman внимательно посмотрела на меня. Потом взъерошила мне ёжик волос на голове и воскликнула:
— Смотри-ка! Как у тебя быстро шевелюра растет!
Я пожал плечами:
— Я тебе еще дома сказать хотел, ма…
— Что, Тошка?
— У меня зубы растут…
— Какие зубы? — заинтересовалась maman.
Я открыл рот, пальцем оттянул губу:
— Вот!
И пояснил:
— На месте тех, которые у меня выпали! Может, те тоже молочные были?
Maman нахмурилась. Потом взяла в руки свою сумку, покопалась в ней, вытащила какой-то то ли мешочек, то ли сверточек, развернула и высыпала содержимое на кухонный стол.
— Тош, я тоже ничего не понимаю. Я вчера утром обнаружила, что у меня вставные зубы выскочили. Смотри!
На столе лежали четыре желтых комочка. Я наклонился, пригляделся. Точно. Четыре золотых зуба. Из каждого торчали то ли проволочки, то ли штырьки…
— Я их чуть не проглотила! — заявила maman. — Взяла с собой, думаю, схожу в поликлинику к протезисту после работы. А тут всё закрутилось, завертелось, и я про это благополучно забыла. А сегодня чувствую, десна побаливает. Языком провела, а там что-то царапается. Когда умывалась, в зеркало глянулась, а там зуб лезет! Представляешь? И тут у тебя тоже… С ума можно сойти!
Maman плюхнулась на стул, подперла подбородок кулаком, жалобно сказала:
— Тош, ведь так не бывает… А? И с головой тоже… Тош?
— Ма, ну, а я откуда знаю? — ответил я. Потом вдруг вспомнил их диалог и поинтересовался:
— Ма, а сколько тебе дядя Слава должен?
Maman нахмурилась, помялась, видимо размышляя, говорить или нет. Наконец всё-таки ответила:
— Дядя Слава в Академию Генерального штаба поступал. А его принимать не хотели. Егор Дмитриевич, твой дед с отцовской стороны, в плену был. А потом после войны еще год в лагере сидел. Так вот дяде Славе кадровики сказали, что я, как его сестра, должна развестись с мужем. После этого и моя мать, и отец, и дядя Слава нас с твоим отцом долго уговаривали, мол, разведитесь фиктивно, будете жить в гражданском браке и всё такое. Меня-то они уговорили. А вот твой отец отказался наотрез. Сказал, что если мы разведемся, то по-настоящему и навсегда. Он меня с тобой очень сильно любил. Вот так и получилось, Славка в Академию поступил, а мы с тобой вдвоем остались…
Она всхлипнула, прижалась ко мне.
— Видишь, сынок, как получилось? Деда Гошу потом-то реабилитировали, все ордена и медали вернули, а всё равно, как клеймо осталось — «в плену был».
— Ты мне об этом никогда не говорила, — угрюмо сказал я. Мне стало обидно.
— Не вздумай кому-нибудь об этом рассказать! — взвилась maman. — Понял?
И добавила:
— Я всё равно твоего папку люблю… Только поздно. Обидела я его…
Я обнял maman, прижал к себе.
— Всё будет хорошо…
Она снова уткнулась ко мне в плечо. Всхлипнула пару раз, вызывая у меня странное чувство теплоты, смешанной с обидой и жалостью. Обидно было за отца: он приходил ко мне, а я его избегал. А он всё равно приходил…
Maman отстранилась, утёрла слезы и четко, подчеркивая каждое слово, произнесла:
— Никому никогда об этом не говори!
— А сейчас дядя Слава где служит? — спросил я. Maman нехотя ответила:
— В Генштабе он служит. На секретной работе. Понятно? Поэтому и говорить об этом ни с кем нельзя.
Через пару часов пришла жена дяди Славы тётя Лена, которая работала врачом в какой-то больнице.
После приветствий, обнимашек и прочего, женщины закрылись на кухне, а я улёгся на диван в зале и задремал. Ближе к обеду меня подняла maman.
— Собирайся! Пойдем погуляем.
— Куда?
— По Москве побродим, может, в музей сходим…
Однако по музеям нам пройтись не удалось. Мы пришли на Красную площадь, постояли минут десять в километровой очереди в мавзолей, и, не дождавшись, «случайно» заглянули в ГУМ.
Из универмага мы вышли только к вечеру. Мне удалось выпросить у maman белый батник-рубашку «Duncan» индийского производства аж за 21 рубль. А вот maman затарилась себе всерьез — от югославских сапог и гэдээровских босоножек (за которыми я в очереди простоял по времени дольше, чем в мавзолей) до всяких «тряпок», типа, платьев, блуз и вроде как белья. Пока я исправно стоял в очередях, maman носилась из одного отдела в другой. В общем, когда мы вернулись к дяде Славе, на часах уже было половина девятого вечера.
— Завтра в музей сходим, — с чуточку виноватой интонацией пообещала maman. — Ты куда хочешь?
Хотел я сказать «на Красную площадь», но сдержался.
— Завтра видно будет! — махнул рукой.
Дядя Слава встретил нас в веселом настроении.
— Ну, что, путешественники, нагулялись?
Потом увидел наши сумки и свёртки и засмеялся:
— Вижу, прибарахлились неслабо! Время зря не теряли.
Maman засмущалась, кажется, даже покраснела:
— Да просто я поправилась в последнее время. А тут возможность появилась…
За ужином дядя Слава сообщил:
— Решил я вашу проблему. Пока теоретически. Завтра будем решать на практике. Нужен адрес дома, где проживает вся эта шантрапа. Они ж общиной живут, правильно? Сколько там, говоришь, призывной молодёжи? Ребят в возрасте от 18 до 27 лет?…
— Кстати, на работу звонила? — дядька протянул матери серый лист бумаги. — Вот тебе повестка на три дня. Кто будет лезть с вопросами, пусть обращаются по телефону за разъяснениями. Номер на повестке указан. Сама ничего не объясняй, типа, подписку давала. Ясно?