ГЛАВА 20. Сезон охоты

Я жутко опаздывала.

Часы по всему городу уже переливчато отбивали девять вечера, каждые — на свой лад: одни звонко, другие гулко, или нараспев, или — будто поперхиваясь. Чинно, таинственно, с долгими паузами или до странности деревянно… В общем, девять часов уже однозначно наступили. По всему городу. А я так и не добралась до нашего самоназначенного клуба Борцов с Пустотой.

Главной моей ошибкой оказалось решение воспользоваться речным транспортом. Сначала-то все шло по плану. На милом, поскрипывающем при швартовке общественном кораблике — так называемом магретто — мы весело плыли по широкой Нейрис, окаймленной мозаичными берегами. Свежие, свободные речные воды блестели под нами зеркалом бесконечного леса.

Гулявшие по набережным туристы, как заведено в субботние вечера, легкомысленно махали и посылали воздушные поцелуи. Парочка художников, вываливших на пленэр, старались ухватить образ магретто в своих акварельках. Они вглядывались в нас быстро, жадно, технично, выискивали тот самый неуловимый характер, глубинное движение, которое, если ухватишь его в предмете, мгновенно превращает твои каля-маля в искусство.

Лодочные станции тоже не пустовали. Там толклись и стар и млад, поджидая кораблики. Все, даже те, кто плавал этому по маршруту ежедневно, спешили найти себе на палубе такое место, чтоб пользу совместить с приятностью: чтоб и ветер в лицо, и сладостные брызги по носу, а все ж не совсем жаться у перил — а то вывалишься ненароком, ундинам на смех.

В общем, все было очень славно. Я стояла, опершись спиной на будочку капитана — умудренного летами волшебника, специалиста по магическим кораллам, которые растут на поддоне кораблика и дают ему необходимую для движения тягу.

Но потом мы свернули с Нейрис на Доро. И тут меня ждал колоссальный облом. Ибо на реке бастовали. На Доро всегда бастуют. Ежедневно. Спросите меня, что есть постоянного в Лесном королевстве — и я отвечу: стачки на Доро.

Сегодня, как это часто бывает, выступали тилирийские рыбаки. Их узкие, длинные, загнутые кверху налаченными мысами гондолы беспощадно зажали наш магретто на тесном перегоне между шолоховской оперой и департаментом Огней (заведует городским освещением; работает в рамках Лесного Ведомства).

В итоге мы намертво застряли прямо посередине Доро. С высоты птичьего полета, наверное, реку вообще нельзя было различить из-за десятков черневших на ней гондол. Страстные тилирийцы — бороды черные, глаза горящие — снова добивались некой сомнительной справедливости. Они стояли в своих лодчонках, потрясали кулаками и орали что-то в сторону набережной. Два несчастных, патрульных Ловчих тоскливо пытались разобраться в очередном эксцессе…

Мой магретто, взятый в плен, не сдавался. Капитан махал кулаками, жестами показывал тилирийцам, чтобы двигали свои дурацкие лодчонки, да поживее. Рыбаки бурчали, но потихоньку уступали путь. Магретто полз по темнеющим на закате водам медленно, как страдающая одышкой гусеница. Пассажиры тосковали. Я подумала, а не продолжить ли мне свою сегодняшнюю миссию, на которую я угрохала весь день?

— Как думаете, надолго мы встряли? — я похлопала по голому плечу стоявшего передо мной, приунывшего булочника в жилетке (сужу по характерному запаху и особенному ощущению безопасности — эдакой «метке» всех «сдобных» работников).

— Да кто ж их знает, демонов… — покачал головой он.

Я, для верности, подержала руку на плече мужчины еще пару секунд. Он уже начал коситься. «Чист,» — про себя поставила отметку я и, беззаботно улыбнувшись, потянулась дальше.

Как выяснилось, никто из пассажиров магретто — из тех, до кого дотянулись мои загребущие лапы — не пострадал от Пустоты. Впрочем, им, кажется, были нанесены нехилые психологические травмы. Мною. Народ уже начал перешептываться меж собой: «Что за странная, тактильно-озабоченная деваха делит с ними борт?», когда я костяшками пальцев постучалась в окошко капитана:

— Возьмете оплату? — я протянула лодочнику монетку и, как бы ненароком, потрогала его за запястье. Мы уже почти вырвались из смолистой безнадеги тилирийского бунта — надо было спешить.

— На выходе оплатишь! — капитан красноречиво постучал пальцем по лбу.

— А я сейчас выхожу!

Почти насильно всучив ему медяк, я резво перепрыгнула через перила магретто.

И мгновение спустя приземлилась на лавку тилирийской гондолы, опасно закачавшейся на волнах.

— Да ты! Да я! — задохнулся возмущением ее хозяин — шкафоподобный рыбак в тельняшке с короткими рукавами.

— Извините! — я панибратски приобняла его на секунду, прижав голые рыбацкие руки к бокам — чист — и, не слушая проклятий, прыгнула уже в следующую гондолу, плотно прижавшуюся к «нашей» по левому боку.

Там сценка с тилирийским негодованием и моей странной любвеобильностью повторилась. Чист. Следующая лодка — чист. Чист.

Чист. Чист. Чист.

В общем и целом, я привнесла немало хаоса в и без того красочную тилирийскую забастовку.

Оказавшись на берегу, я не преминула пожать руки двум Ловчим. Это оказались братья-близнецы из моего потока, те, что с лицами, как у муравьедов. Ого! Я развеселилась.

— Удачи со стачкой, и передавайте Селии привет от Тинави, — подмигнула я, раззадоренная своим покорением реки, и поскакала прочь.

* * *

Особняк Давьера на берегу слепо таращился на меня черными окнами. Только в одном из них, панорамном, выходящим на балкон, горел зеленоватый свет осомы. Да… Если память мне не изменяет, за этим окном — танцевальная зала. И именно оттуда я однажды позорно вывалилась на террасу в обнимку с Мелисандром Кесом и парочкой невинных жертв.

Интересно, как там Мел? Нашел уже свои артефакты? Знал бы он, что я теперь стала невольным спецом по развалу Срединного государства! Если судьба сведет — расскажу про драконье яйцо. Уверена, он немедленно захочет его спереть. Или надумает яичницу сделать — с него станется.

Меж тем, я подошла к воротам особняка.

Дом Давьера, некогда блестящий, набитый гостями и слугами в режиме 24/7, теперь был пугающе пуст. Кто-то — возможно, сам хозяин — уже сорвал с парадных дверей желтую ленту «опломбировано», но это не отменяло гулкой пыльной тишины внутри.

— Эй, вы тут? — почему-то шепотом вопросила я, оказавшись в главном холле. Мрак, щупальцами тянувшийся со всех сторон, обжигал холодом. Верными помощниками его невиданных злодейств служили мои отнюдь не выдающиеся нервы.

Особняк был большой, и, видимо, ребята наверху просто не услышали мой голос. Пробормотав кое-что нецензурное и решив, что не хочу ходить в темноте, я призвала унни. На ладони послушно зажглась белая звездочка. Она мутно осветила богатую прихожую и широкую винтовую лестницу впереди. Я целеустремленно туда поперла, когда внезапно нечто молочно-белое, желейной консистенции и холодной температуры врезалось в меня с правого бока, выбивая аналог светильника из руки.

— Вы бы смотрели, куда прете, дамочка! — взвизгнул призрак.

— Да это вы в меня вмазались! — возмутилась я.

Привидение чуть светилось, и я не стала наколдовывать новую звезду. Мне его и так было видно. Ему меня — тем более, эти штуки прекрасно ориентируются в темноте.

— Насколько я помню, этот дом не настолько стар, чтобы тут водились призраки. Что вы здесь делаете? — я уперла руки в боки.

— Что хочу, то и делаю! Не затем я на этом свете оставался, чтобы какие-то пигалицы мне допросы устраивали!

— А зачем вы оставались?

— А не твое то Ловчее дело! Я шолоховец, между прочим! — призрак завихрился спиралькой и взмыл под потолок.

Там я его разглядела.

Широкий лоб, орлиный нос, глубоко посаженные глаза. Губы тонкие, ни секунды не пребывают в покое — все дергаются, шевелятся, складываются трубочкой, уточкой и растягиваются в безмолвном крике. На голове ночной колпак, тело — наверняка костлявое при жизни — скрыто длинной рубахой, отороченной кругленькими помпонами по подолу. Старый, очень старый. Оранжевая искорка в том месте, где у живых расположено сердце, еле горит — как и у всех привидений. Не искра, а так… Воспоминание.

Вдруг с винтовой лестницы бусинкой скатилась Андрис Йоукли в рабочем наряде: грубые синие штаны с кучей карманов, байковая клетчатая рубашка завязана на животе узлом. Ищейка засунула два пальца в рот и пронзительно свистнула — как собаке. Призрак, вздрогнув всей своей мерцающей сущностью, свернулся тугим винтом и послушно поплыл к девушке.

— Йоу, он со мной, — пояснила Андрис. — Привет, Тинави. Что так поздно-то?

— Да тилирийцы бастуют… — я удивленно наблюдала за тем, как призрак повис за левым плечом Ищейки и тихо, навязчиво забубнил ей что-то в ухо, то и дело зыркая на меня.

Андрис от него отмахнулась. Будь призрак телесным, получил бы от нее по лбу. Ищейка укорила туманного старика:

— Господин Иладриль, я разрешила вам следовать за мной только при условии вашего прилежного поведения!

— Ну вам ведь наверняка интереснооооо…. — законючил Иладриль и еще жарче зашептал.

Андрис сокрушенно покачала головой, достала из кармана маленькую бронзовую табакерку и, буркнув заклинание, резко ее распахнула. А потом не менее резко защелкнула крышечку — уже после того, как Иладриля вместе с его колпаком всосало внутрь.

— С этими призраками проблем не наберешься! — посетовала Андрис и поманила меня наверх. — Пойдем. Все уже собрались.

— И как там? — с опаской поинтересовалась я.

Андрис поймала мой испуганный взгляд и громко расхохоталась:

— Ты специально так опоздала, да? Не хотела при этом дурдоме присутствовать? Лично я пока воздержусь от оценки. То, что маньяк на свободе — полное дерьмо, но дерьмо законное. То, что он говорит про Пустоту — без доказательств ничего не значит. Короче, посижу-послушаю, — она беззаботно пожала плечами.

— А почему ты пришла с призраком? — полюбопытствовала я.

Ищейка сокрушенно покачала головой:

— Не могу от него избавиться. Он в одном деле свидетелем проходит. Убили его соседа. Иладриль так обрадовался, что сможет помочь правосудию, что сам умер — от разрыва сердца. Но тяга к «консультированию органов» оказалась в нем столь сильна, что, елы-палы, он стал привидением. Теперь летает за мной везде, я ему, типа, понравилась. Только и передыха, когда его в табакерку прячу. Но он потом начинает бушевать. Приходится выпускать.

— Ничего себе, — покачала головой я, пока мы брели по второму этажу. — А что он тебе шептал?

— О… — Андрис прикусила пухленькую нижнюю губу. — О! Иладриль при жизни был менталистом. Людей читал: по лицам там, по жестам, мимике, по всему и сразу. А теперь никак не заткнется, так и норовит вывалить мне правду про окружающих.

— И что он про меня сказал?

— Гадости преимущественно, — Андрис дружески шлепнула меня по плечу. Мое лицо вытянулось. — Он про всех гадости говорит, не волнуйся. Такой уж был человек… Сегодня хотя бы шепотом это делать научился. Вчера-то вслух вещал, от всей широкой, блин, души. Чтоб «изучаемый» обязательно слышал.

Меня посетила догадка:

— Он Полыни тоже что-то неприятное сказал, да? Громко? — предположила я, вспомнив, как куратор не обрадовался просьбе позвать сегодня Андрис.

Андрис резко помрачнела.

— Я бы не назвала это неприятным для Полыни. Даже наоборот. При определенном складе характера можно гордиться… — пробормотала она и резким движением распахнула дверь в небольшую, едва подсвеченную зеленым светом залу.

Обстановка внутри, надо сказать, была интригующей.

Кадия сидела на стуле, поставив его задом наперед. Она нарочито не спускала холодного, застывшего взгляда с Давьера. Длинные, холеные пальцы Мчащейся назойливо барабанили по спинке стула.

Давьер сидел в другом конце зала, в низком круглом кресле, смирный и смурной, как храмовый хорист слишком ранним воскресным утром. Думаю, большую роль в формировании его плохо настроения сыграл тот факт, что вокруг Давьера на полу полыхал огненный контур. Такие обычно используют, чтобы сдержать в кругу призванных духов, но, в принципе, и против человека помогает. Попробуешь пересечь границу изнутри наружу — и все, привет, теперь ты головешка.

За спиной у маньяка тенью стоял Полынь. Куратор спиной оперся на стену зала, игнорируя множество удобной мебели вокруг. Его руки застыли в поддерживающем магическом жесте: ладони собраны горстями и накрывают правая левую. Значит, контур — его авторства.

Любопытный взгляд Полыни был обращен к Дахху. Тот, в съехавшей набекрень шапке, волнительно писал что-то на огромной грифельной доске. Мел в его руках крошился и отвратительно скрипел, доска — на колесиках — то и дело уезжала вбок, и тогда Смеющийся крепко хватал ее за раму и рывком возвращал на место, что-то увлеченно приборматывая. Строчки разбегались, оглушенные его энтузиазмом, и то взлетали высоко вверх, то обреченно заваливались вниз. Волны текста затопляли доску, неуправляемые, непонятные, как сама стихия. Дахху один создавал весь тот странный, академическо-научный шумовой фон, который наполнял пространство залы. Окружающие помалкивали.

— Всем привет, — кашлянула я. — Как ваши успехи?

Все дружно повернулись в мою сторону. Удивительно, но самым теплым оказался взгляд маньяка… Полынь нарочито медленно открыл висящие у него на груди часы и поднес к носу близко-близко, будто бы слеповато сощурился. Кадия скорчила физиономию, и я прочитала по ее губам возмущенное: «Какого праха?!»

Контрастом к этой мизансцене прозвучала реплика Дахху:

— Все отлично! — друг испачканными мелом костяшками пальцем рьяно почесал нос. — Процесс идет. Я решил провести квадрант-анализ Пустоты. Сведений у нас немного, конечно, но…

Смеющийся начал хаотично и взбудоражено скользить мелком по доске, обводя одни слова и подчеркивая другие. Я тяжело сглотнула. Небо голубое! Только вот квадрант-анализа, чем бы он ни был, мне сейчас не хватало!

Кадия глянула на прыгающего с мелком друга и фыркнула — почти по-доброму, успех:

— Буду милосердной и избавлю тебя от квадранта! Идея такова. Про Пустоту никто, кроме придурка, — он исподлобья зыркнула на Давьера, — никогда не слышал. Но Дахху умоляет нас на вечерок принять на веру несколько постулатов: что придурок — хранитель, что Пустота — опасна, что сейчас она в есть в Шолохе. Так что пляшем от этой сомнительной, кхм, инфы. Но пляшем мы недалеко и недолго! Потому что у придурка о Пустоте совсем мало сведений.

Дахху обнял доску двумя руками и рьяно подтащил ко мне поближе, чтобы было лучше видно.

— Мы вот это знаем, — он с энтузиазмом ткнул в скромный перечень из пяти пунктов.

Я зачитала вслух:

— «Первое. Пустота селится внутри человека и питается его эмоциями и памятью — он становится грустным, вялым, страдает провалами в памяти. Второе. Внутри человека Пустота растет около суток, а потом делится — и новая Пустота передается следующему носителю. Третье. Пустота передается через физическое касание. Четвертое. Эксперимент по изучению Пустоты, который Давьера видел в другом мире, оборвался внезапно, когда исследователь потерял к нему интерес (не знаем, почему). Пятое. По свидетельству Тинави и Давьера, ими Пустота ощущается как создание агрессивное, злое и болезненное». Мда. Негусто.

Полынь из своего угла цокнул языком:

— Зато другой столбик поражает своими размерами — перечень наших вопросов.

Дахху, в ответ на эти слова, указал мне на левую часть доски. И впрямь. Я уже не стала читать вслух, просто пробежав десятки строчек глазами. В чем цель Пустоты? Что потом происходит с зараженными? На сколько частей она делится? Как ее убрать? И т. д.

Последний вопрос зацепил меня, и я возмущенно прочла его вслух:

- «Существует ли Пустота на самом деле или наши источники лгут о ней в соответствии со своими тайными планами?». Серьезно? — я обвела друзей обиженным взглядом.

Полынь деликатно кашлянул и принялся объяснять. Видимо, это он был автором вопроса. Сначала Ловчий говорил извиняющеся, но потом его голос окреп, а интонации снова начали напоминать о допросной комнате.

— Дело в том, что нам, — он обвел рукой себя, Андрис и Кадию, — сложно принять ваши слова на веру. Лично я не вижу никакой Пустоты. Не чувствую ни ее, ни ее последствий, никогда о ней не читал. Доверия к одному источнику… — он окинул равнодушным взглядом Давьера, — у меня нет. Другой источник — ты. А ты весьма, кхм, эмоциональна…

Я задохнулась от негодования и нехорошо сощурилась. Полынь непреклонно продолжил:

— …Весьма эмоциональна, склонна к преувеличениям, можешь испытывать посстравматический стресс. Еще ты неопытна в новой для тебя магии и можешь ошибаться. Как я уже говорил, субъективные ощущения, ожидания и тревоги одного — штука условная. Без доказательств вопрос Пустоты получается вопросом частной веры. А частная вера не должна становиться основой для, так сказать, подъема всех парусов на лодке общественной паники. Так что либо вы с Давьером предоставляете нам какие-то факты — внешние, а не изъятые из ваших голов, памяти, душевных склонностей и так далее, либо на данном этапе вопрос Пустоты не несет смысла и не требует организации подобных собраний и нашего участия.

Кадия вдруг подскочила на стуле и обвиняюще ткнула пальцем в Ловчего:

— Ну нет, Полынь! Это ты профессионально говоришь, конечно, но как-то не душевно! — выпалила она. — Частная вера, ишь, его не устраивает! Если все и всегда будут молчать о своих тревогах, лениться действовать, пока в итоге не станет поздно, то мир очень быстро грёкнется! И вообще — ты кто такой, чтобы наезжать на Тинави?

— Ты не поняла, Кадия, — терпеливо возразил куратор. — Я не предлагаю отказаться от изучения вопроса вообще, я просто считаю нашу встречу поспешной и отдающей паникерством.

— Ну и иди тогда отсюда, раз для тебя это паникерство! — окончательно вспылила Кад. — Если тебе жалко своего драгоценное времени!

— Дело не во мне, а в общей рациональности подхода к проблемам, — продолжал чеканить Полынь. — В конце концов, Тинави — мой партнер. И важно, чтобы в дальнейшем, когда мы вернемся к работе, ее решения имели под собой что-то реальное, кроме суммы необоснованных фактами треволнений…

— Но, господин Полынь, ведь это я вас собрал сегодня! — в отчаянии вмешался Дахху.

— Да просто, в отличие от тебя, железнолицый, она нормальный человек! — продолжала бушевать Кадия. — А люди заботятся о других людях, даже если это не рационально! Если бы Тинави действовала «по фактам», то ты бы так и сидел в тюрьме сейчас!

— Не путай теплое с мягким, — Полынь, в свою очередь, раздражился.

- Вот как-то так весь час и прошел, — лукаво шепнула мне Андрис на ушко. Давьер в своем огненном круге тихо засмеялся.

Я поскорее встряла в общую ссору, выкрикнув:

— Социализация!

Все заткнулись, изумленно обернулись ко мне. Я повторила:

— Социализация. Вот каков был девиз моего сегодняшнего дня. И этот девиз — твои просьбы услышаны, Полынь, — работает на появление доказательств.

Недоумение в массах росло, и даже призрак Иладриль, тихо бившийся в табакерке Андрис, заинтересованно умолк.

Я принялась объяснять:

— Мне хотелось понять, сколько людей уже больны Пустотой. Поэтому сегодня я бесконечно, беспрерывно со всеми знакомилась, всех трогала, жала всем руки, иногда даже — особо радушных — обнимала и целовала в обе щеки… — я вздрогнула, вспомнив это нескончаемую многочасовую пытку. — Итог эксперимента таков. Из трехсот семи людей, с которыми у меня случился тактильный контакт, только четверо были — по моему скромнейшему мнению — отмечены Пустотой. Остальные — нормальные, здоровые граждане. И, конечно, не могу не проверить вас…

Я пошла по кругу, официально пожимая руки.

— Ну, поздравляю, все чисто. Итак. Четверо больных: маг из Башни, танцовщица из кабака, гувернантка и гвардеец… Ох, о последнем даже не спрашивайте, — сморщилась я. — Лучше мне к дворцовому острову не приближаться. Кажется, эти ребятки в кокардах не любят, когда их всех по-очереди хватают за руки. Еле убежала потом.

— То есть процент зараженных пока не велик, — задумчиво пробормотал Давьер.

Я пожала плечами:

— Либо так, либо я не там знакомилась с людьми. Хотя старалась сделать выборку репрезентативной: и в Посольском квартале побывала, и в Метелочном. И на Министерской площади отиралась, и в переулке Тридцати Грехов, — я вздохнула. — Погуляла от души, короче. Вот отчет. Пригодится, — я вытащила из кармана летяги свернутый трубочкой длиннющий свиток — карту Шолоха, на которой отметила свой маршрут и места встречи «больных» Пустотой.

Я подошла к доске, магнитами прикрепила туда свою карту, слегка прикрыв письмена Дахху. Тот не возражал.

Я откашлялась и провозгласила:

— Отныне тут наш штаб и то великолепное рукоделие из заметок, свидетельств и гипотез, которое обычно сопровождает расследования. Если кому-то вопрос Пустоты кажется бредовым — без проблем. Можно уйти и сейчас, и потом, в любой момент.

Встретив мой ехидный взгляд, Полынь лишь поджал губы. Все остались на своих местах.

Я улыбнулась:

— Ну и отлично! Тогда первый шаг — изучение захваченного Пустотой человека. Надеюсь, это даст нам пресловутые доказательства и укрепит вашу веру. Изучать будем прямо сейчас.

Ребята дружно подняли брови.

— Я пригласила танцовщицу из кабака сюда — на вечеринку. Остальные зараженные не согласились, но ей идея понравилась — девушка…мм…не из робких, — я прикусила губу, вспомнив напомаженные волосы, кроваво-красные губы и слишком тугой корсет дамочки, по ночам работавшей в переулке Тридцати Грехов, — Только давайте хотя бы изобразим веселье.

— И во сколько она явится? — Кадия вся как-то подобралась, выдвинула вперед точеный подбородок, заранее готовясь перещеголять гостью по красоте.

Внизу раздался дверной звонок.

— Вот сейчас, — подмигнула я.

Все застыли с выпученными глазами.

Кадия рывком поднялась со стула, широким махом перекинула ногу через спинку, подошла ко мне и хлопнула по плечу:

— А ты времени не теряешь! Пойду, встречу танцовщицу. Вот она расстроится из-за такого узкого общества.

— Лучше я, — чинно привстал Давьер. — Уберите контур.

— Ага, щас. Ты сиди, Анте, прячь рыльце в песок. Всякому, знаешь, по привычному надо действовать, — вызверилась Кадия и пошла прочь из комнаты.

Я поспешила за ней.

— Кад! — я догнала ее на лестнице и, пристроившись сбоку, соразмеряя шаг, сказала: — Спасибо, что заступилась за меня перед Полынью.

Она пожала плечами:

— Только мне позволено сомневаться в твоих действиях и между строк называть тебя сумасшедшей. Больше никому.

— Оооо… — растаяла я. — Как мило!

— Ты сильно не расслабляйся, — она легонько ткнула меня локтем под ребра. — Я все еще считаю, что вы с Дахху охренели по полной программе.

Мы молча спускались по лестнице. Я чувствовала, как невидимая ледяная стена между нами медленно тает.

— Слушай, Тинави… — вдруг сказала подруга другим тоном. — А скажи, как ты думаешь, вот после всего этого безумия — Анте, бокки, драконы, Карл, Зверь, теперь какая-то еще Пустота — когда мы все уладим, будет у нас нормальная жизнь? Как раньше — веселая и беззаботная? Или, если тебя утащило в жуткую глобальную канитель, то все, капец, уже не высвободишься?

Я на секунду притормозила:

— Хм. Так вот о чем ты думаешь, Кад? О том, не затянет ли тебя эпичность?

Она передернула плечом: ни да, ни нет, будто уже пожалела. Я вздохнула:

— Я тебе так скажу. По мне, так только ты выбираешь, чем насытить свою жизнь. И обычно твой выбор зависит от того, что ты считаешь счастьем — пусть даже подсознательно… Просто направляй свое внимание на то, что кажется тебе прекрасным. Хочешь беззаботности — ищи во всем легкость, смотри на нее, твори ее, призывай. Хочешь «глобальной канители» — гонись за ней; за примером далеко ходить не надо, наш Дахху, вон, по самые уши залез. Тот же принцип работает со спокойствием. Магией. Любовью. Приключениями. И так далее. Чего бы ты не хотела — ищи это во всем, что видишь, и так притянешь это к себе. Выбор всегда за тобой. Ты чего хочешь-то?

— Да вот грёк его знает, — сказала Кад, озадаченно почесывая затылок. — Все и сразу, кажется. Иногда чего-то глобального, чтоб слезы на глазах выступали от величия происходящего. В этом плане, прикинь, мне даже наша история с Анте чем-то начала нравится… Иногда — мелочей, чтоб жизнь была, как сборник смешных картинок. До сих пор не определюсь. Стремно чем-то одним ограничиться.

Я пожевала губами:

— Вот и у меня то же самое — веришь? Получается, как в плохом анекдоте: как только все серьезно — хочется легкости. Как только все легко — не хватает серьезности. Не понимаю, в чем больше смысла… Хотя наверняка окажется, что смысла одинаково во всем.

— Значит, — подруга философски пожала плечами, — Нам просто надо набрать нужные пропорции смысла именно для наших идеальных коктейлей. И коктейли могут быть слоистыми, никто не запрещает.

— Будем делиться друг с другом рецептами?

— А то ж. И распивать будем вместе.

— Ура! — я рассмеялась и запоздало вернула ей толчок под ребра. — Снова мир?

— Только до твоей новой лажи, — Кад строго свела брови. — И я не шучу! Подруги-предатели в мою картину счастья точно не вписываются, какой бы та ни было. Так что следующий раз натравлю на тебя весь Чрезвычайный департамент.

— Да уж, эти бородачи тебя полюбили!

И мы, обмениваясь впечатлениями о смешных гномах, коллегах Кад, открыли дверь шолоховской танцовщице из переулка Тридцати Грехов.

* * *

Когда мы — уже втроем — вернулись в танцевальную залу, обстановка разительно изменилась. Ребята не поскупились на создание «вечериночной» атмосферы, призвав на помощь магию иллюзий.

Видимо, старались все сразу — и Дахху, и Андрис, и Полынь. В итоге зал выглядел так, будто в нем, действительно, что-то празднуют тесной компанией. Иллюзорные букеты на полу и столах, иллюзорные гирлянды на окнах, иллюзорные шары с блестками под потолком, иллюзорный фуршет и иллюзорная горка шампанского.

— А если она захочет поесть? — шепнула я Андрис.

— Захочет — поест. Но только вот те блюда, — Ищейка кивнула на столик в углу зала. — На нем настоящая еда и напитки. Полынь успел Прыгнуть в соседний бар и обратно.

Давьера, как я увидела, все-таки освободили от огненного контура… Маньяк ласково направился к нашей гостье. Гостья, конечно, впечатляла — дамочка будто из другого мира, гендерная хищница, едкой расцветки тропическая бабочка, с губами круглыми и алыми, как черешни.

Давьер обольстительно пожал ей руку и его лицо на мгновение исказилось гримасой отвращения при встрече с Пустотой. Усаживая гостью в глубокое кресло и заводя ничего не значащую светскую беседу, он кивнул мне — ты права. Остальные к гостье не прикасались. Кад и Дахху вообще обходили ее по широкой дуге. Ее это не смущало. Внимание Кары — так звали танцовщицу — полностью сосредоточилось на хозяине.

Минут пятнадцать мы изображали веселье, подспудно пытаясь задавать девушке наводящие вопросы.

Как она себя чувствует в последние дни? Хорошо. Как настроение? Нормальное. А чем, охохохо, такая прелестная девушка занимается вечерами? Ах, танцует? А она помнит все свои вечера за последнюю, хм, неделю? Память хорошая? С какого возраста она живет в Шолохе? А как зовут — мы запамятовали — директора самого крупного шолоховского кабаре? Сколько будет семью восемь? (Тут Кара замешкалась, но все же ответила).

Так не могло продолжаться. Наши вопросы не приносили толка и ничего не доказывали. Полынь и Андрис то и дело приближались к Каре впритык, чуть ли не обнюхивали ее, силясь почуять какие-то признаки Пустоты — увы, без толку. Оба начали заметно скучать. И, судя по тому, как зевала Андрис, она уже была готова уйти домой.

Наконец, Дахху не выдержал вопиющей бессмысленности происходящего.

Он встал перед сидящей танцовщицей, сложил руки на груди и нахмурился:

— Кара, у меня есть подозрение, что вас могли заразить одним вирусом.

— С чего бы это? — испугалась она, хлопая ресницами. — Почему вы так решили?

Давьер недовольно отодвинул Ловчего, перегородившего ему вид на танцовщицу, и дал заднего ходу:

— Он так комплименты делает. Считает, что вы слишком прекрасны, — сквозь зубы прошипел маньяк и притворно приложил руку к сердцу.

— Нет-нет, не комплименты, — Дахху снова выдвинулся вперед. — Сейчас по городу ходит вирус, у нас в Лазарете все ужасно волнуются. Позвольте сейчас проверить вас на его наличие. Судя по месту вашей работы, вас вполне могли заразить чем-то неприятным.

— ЧТООО?! — взвизгнула Кара, подпрыгивая. — Это что за намек?! Это оскорбительно! Я немедленно ухожу!

— Нет, нет! Вы неправильно все поняли! — схватился за голову Дахху. — Просто вы же часто входите в телесный контакт с самыми разными людьми?

— Ну ты и …!!! — Кара выругалась так грязно, что Давьер поморщился, Кадия из своего глубокого кресла мерзко захихикала, Полынь удивленно поднял брови, а Андрис подавилась зевком. Никто и не подумал остановить танцовщицу, яростно зацокотавшую каблучками к выходу.

Я прикусила губу. Потом выдохнула и швырнула в спину Каре свое коронное заклинание — золотую сеть. Танцовщицу сковало на полушаге: одна нога на полу, другая уже поднята, так, что красное платье доверху обнажает подтянутое бедро. Мда. Из разомкнутых губ гостьи донеслось невнятное, недовольное мычание.

— Давай Дахху, — я кивнула другу. — Просмотри ее тем заклинанием, которое на диспансеризации используют. Ну, на поиск болячек.

— Но ведь нельзя незаконно применять магию к вольным гражданам! — охнул друг, весь такой в растрепанных чувствах. — Она на тебя пожалуется!

— Да плевать, Дахху! — рявкнула я. — В ней Пустота. Покажи ее нам. Кара и сама будет благодарна, если мы ее вылечим.

— Ладно… — неохотно согласился он.

Остальные молча ждали. Дахху выставил вперед правую ладонь с широко расставленными пальцами, левой рукой начал поглаживать каждый из них, прищелкивая пальцами и бубня что-то жутко занудное.

На полу вокруг застывшей танцовщицы появилось нежно-голубое кольцо, эдакий спортивный обруч. Обруч пополз наверх. Мы все внимательно следили за цветом — переменись он, это обнаружило бы болезнь.

Обруч спокойно поднимался. Но на уровне груди гостьи он вдруг затормозил, тревожно замигал, потом окрасился в черный.

— Это еще ничего не значит, — покачал головой Дахху. — Возможно, у госпожи Кары просто больное сердце… Сейчас заклинание определит причину.

Черный обруч, и впрямь, заволновался, пошел рябью. Вдруг тело Кары стало прозрачным: мы увидели ее белый скелет и слабые очертания здоровых внутренних органов. Ярким выделялось лишь два объекта справа от сердца: золотая искра, полыхающая, пламенеющая, и странная черная клякса неподалеку. От кляксы куда-то вовне убегали две тонкие черные нитки. Совсем вовне, прочь от тела, как паутина от паука. Куда именно они убегали — мы не знали, потому что нитки переставали быть видимы, едва выходили за пределы лекарского обруча.

Мы подались вперед, вглядываясь.

— Вот и Пустота… Как бы ее убрать… — задумчиво пробормотала я.

Лекарское заклинание начало тонкими кружевами тянуться к этому чуждому, больному объекту… Клякса вздрогнула, как разбуженная, и начала страшно вибрировать. Тело Кары задрожало.

— Что такое? — вскричал Дахху, срываясь с места и отпуская просвечивающее заклинание. Остальные от неожиданности потеряли связь со своими иллюзиями, а я — с сетью — та бесшумно растворилась.

Дахху не успел добежать до гостьи: стоявшая спиной к нам танцовщица посерела и скукожилась. Потом рухнула на пол…

— Кара? — Дахху упал рядом с девушкой на колени.

— Не трогай! — хором взывали мы с Анте Давьером, но друг уже перевернул тело танцовщицы.

Безжизненное тело, высохшее, сухое, как у мумии.

— Она что, умерла? — опешила Кад, ладонью прикрывая рот.

Дахху молча закрыл погибшей танцовщице глаза. Все замерли, понурив головы.

— Кажется, Пустоте не понравилось, что ее засекли… — пробормотала я. И на всякий случай схватила Смеющегося за руку.

Все еще чист.

— Вот теперь это — враг. Открываем сезон охоты, — мрачно кивнул Полынь и решительно отправился к меловой доске.

Давьер и Андрис пошли с ним.

Мы же остались у тела, ошарашенные, обескураженные, захваченные стыдом.