ГЛАВА 7. Господа добровольцы!

Шолох. Наконец-то!

Путь от побережья к городу занял у меня весь день. По дороге мне встретилась одинокая избушка травницы. Наученная горьким опытом последних дней, я думала пройти мимо, дабы опять не нарваться на проблемы, но увидела хозяйку, безобидно копошащуюся в огороде, и все-таки рискнула попросить помощи. Может, хоть сегодня судьба будет милостива?

Улыбчивая травница действительно оказалась травницей, а не сумасшедшим лесным убийцей, мятежной Ходящей или волкодлаком. Большего подарка я уже давно не жду. Она сочувственно выслушала мою историю про кораблекрушение, дала мне горячей еды и незамысловатую похлебку. В волнении я спросила про столичные новости… Но старушку не интересовал мир вне пределов ее огорода. Святая простота!

Зато она подарила мне старую драную куртку — в подводной ночнушке было холодно, даром что лето за окном. Я приняла подарок со слезами на глазах. Нет, не потому что была так уж благодарна за это холщовое недоразумение, снятое с пугала (пугало, кстати, сопротивлялось со всей мощью остаточной бытовой магии)… Просто моя бирюзовая летяга осталась где-то в Рамбле.

Наверное, глупо оплакивать плащ. Скажешь кому — застыдят. И все же сердце щемило при воспоминании о всех тех годах, что мы провели вместе. Утешало лишь то, что летяга как следует напутешествовалась напоследок, прежде чем кануть — в прямом смысле — в небытии.

Зато серебристый балахон из Рамблы ожил, вызвав у меня этим легкий приступ паники. Как оказалось, заклинание Ол`эна Шлэйлы не убило магическую одежду (или как там это назвать), а временно ее вырубило. Я жутко запаниковала, когда шелковые чешуйки зашевелились. Что, опять удушение, акт второй? Но вне родных пенатов ночнушка была далеко не такой борзой, как в Рамбле. Она только тихо колыхалась и переливалась под солнцем от холодного стального к светло-зеленому цвету, поводя чешуйками туда и сюда. То-то же. Я рада, что кто-то научил ночнушку такому незамысловатому правилу: в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Солнце скрылось, и клочья тумана уже поднялись над болотами, когда я наткнулась на столичную дорогу. Как водится, она появилась будто из ниоткуда. Раз — и передо мной табличка: «Аллея Радужных Осколков. Добро пожаловать в Шолох!». И вперед убегает веселая тропинка, вымощенная круглой, аккуратной галькой.

Вскоре появились заборы, увитые лимонником и глицинией. На обочинах затрепыхались разноцветные бабочки, не рискующие соваться в чащобу. Уютные перебранки шолоховцев послышались из распахнутых — по случаю хорошей погоды — окон. Кто-то был недоволен поздним возвращением супруга домой, кто-то — ранним…

Привет, столичная жизнь, неугомонная, никогда не спящая круговерть событий! Я с наслаждением вдохнула пряный воздух любимого города. Эстет различил бы в нем нотки древесины (приличные такие нотки), намек на речные водоросли, сладковатые ароматы сирени и едва заметное грибное послевкусие. Пессимист бы по-любому учуял коровьи лепешки. Романтик — феромоны, в сумерках атакующие гуляющих студентов. Я же чувствовала преимущественно запах жасмина, хотя, подозреваю, тому виной не Шолох — а карлова магия, бурлящая в моих венах.

И еще немного отдавало мокрой землей и червяками. Но это, думаю, нервное: исподволь я ожидала, что в любой момент меня могут поймать Ходящие, а потому кралась по улицам на мысчоках, отчаянно стараясь сойти за придорожный куст.

Мое внимание привлекла доска объявлений на воротах постоялого двора. Наконец-то узнаю новости! Я в нетерпении подошла поближе. Секунду спустя мое лицо озадаченно вытянулось.

С доски на меня смотрела я сама. Выражение лица у портрета было так себе, злобное какое-то, и глаза зеленые, а не синие. Но в общем и целом — узнаваемо. Прах побери, насколько узнаваемо! «РАЗЫСКИВАЕТСЯ,» — бесстыдно вопила крупногабаритная надпись. Под ней шло перечисление особых примет: одно ухо порвано, рост средний, телосложение худощавое (ну хоть какая-то радость — официально признали худой…), волосы каштановые, волнистые, на руке татуировка Ловчей, носит лассо и биту, крайне опасна и агрессивна.

Я поглубже натянула капюшон подаренной куртки, старательно затолкала волосы за ворот. Потом перевела взгляд на соседние объявления. Рядом с моим портретом висело еще одно, свежее. Все остальные уже выцвели и скатались катышками от частых летних дождей.

Свежачок гласил:

«Господа добровольцы! Вас очень ждут!

Ты умен, силен, ловок и хитер? Ты хочешь разбогатеть и готов послужить своему Королю? Прими участие в экспедиции под дворцовый курган! Спаси принца Лиссая, стань национальным героем и получи сто тысяч золотых в придачу!».

Под надписью лыбились два нарисованных молодца — маг и воин. Они стояли спинами друг к другу, как на театральной афише, и показывали большие пальцы.

Я проморгалась и прочитала неуклюжий текст еще разок.

Что?!

— Эй, мамзель, огонька не найдется? — раздался у меня за спиной блеющий голосок. Я вздрогнула, наклонила голову ниже и буркнула, что не курю.

— Да ладно, скидку на перевозчика сделаю! Подсоби сатиру, ну, мамзель!

Прежде, чем настырный гражданин успел оббежать меня, чтобы умоляюще заглянуть в глаза, я постаралась максимально изменить свою внешность. В данных обстоятельствах это значит, что я выпятила губы, как речная ундина, по-гномьи свела брови к переносице и надула щеки, будто тролль. Сатир только тихо ойкнул от открывшегося ему зрелища.

— Не курю, сказала! — басовито рявкнула я, еще больше расшатывая психику собеседника.

— Добро, добро! — замахал волосатыми руками сатир и, тряся хвостом, уцокал прочь.

В Шолохе не так много сатиров, промышляющих перевозками. Я задумчиво перевела взгляд на название постоялого двора. «Подкова наших душ». Хм… Помнится, мой приятель Патрициус работал во дворе с очень похожим названием, и там тоже был сатир-администратор. Если это единая сеть заведений, то зря я его спровадила.

Я снова обратилась к унни… После нескольких безуспешных попыток мне все же удалось достучаться до энергии бытия. Она благосклонно подарила мне оранжевый огонек на кончиках пальцев.

— Эй, сатир! — окликнула я недавно спроваженного мужичка. Снова басом. Спиной я плотно прижалась к собственному портрету на доске, дабы скрыть его от чужих глаз. — Возвращайся, дам тебе огоньку.

Козлоногий товарищ с опаской приблизился. Когда его странная, вонючая самокрутка задымилась, он удовлетворенно затянулся и добродушно усмехнулся в бороду:

— Скидку хочется, да?

— Не скидку, нет. Знакомого своей семьи найти хочу, кентавра Патрициуса, перевозчика. У коллег твоих работает.

— А, да! В большом городе седьмая вода на киселе всегда гуще кажется, — подмигнул сатир. Видимо, он решил, что я деревенщина, мечтающая найти в столице свое место под солнцем. Что ж, с моим нарядом и дурацкой актерской игрой — немудрено…

Я глубокомысленно кивнула, еще дальше выпячивая вперед челюсть. Небеса-хранители, даже думать не хочу, как это выглядит со стороны! Главное, чтоб не по-нормальному.

В итоге сатир мне помог. С кем-то переговорил, куда-то отправил ташени, пообещал, что Патрициус скоро прискачет. Когда сатир отлучился, я оторвала от доски свой портрет. И второе объявление тоже — оно требовало дальнейших разъяснений. Пока мы ждали, я забавляла администратора вымышленными историями о своем житье-бытье в деревне. А еще в качестве оплаты забивала его новые самокрутки, впрок. Какая же гадость, а.

* * *

Прискакавший Патрициус, как всегда, был весел и подтянут. Кентавр, наверняка уже разменявший пятой десяток лет, щеголял цветочный венком на шее и отрицал существование рубашек. Голый торс перевозчика блестел от масла, и я порадовалась, что с прошлого года кентавров обязали выдавать клиентам поводья: руки бы точно соскальзывали. Не говоря уж об общей неловкости.

Не успел сатир свести «деревенщину» со столичным перевозчиком, как я вскочила в седло и шепнула кентавру своим нормальным голосом:

— Отвези меня к Мчащимся, друг! По дороге все расскажу.

Патрициус игогокнул от неожиданности.

— Мадам, это выыы? — повысив голос до дисканта, обернулся он.

Я шикнула, глазами указав на любопытного администратора. Патрициус покачал головой и с места в карьер сорвался в галоп.

— Удачи, доченька! — добродушный сатир пыхнул нам вслед едким оранжевым дымом.

* * *

Мы быстро убедились, что приватная беседа на скаку — выбор людей с очень громкими голосами: глашатаев при тилирийской дворе и учителей младших классов. А вот простым смертным вроде нас ужасно мешали ветер в уши, клацающие на кочках зубы и прочие прелести скоростной езды.

Наконец, махнув рукой, Патрициус решительно выключил перевозчичий счетчик и свернул с дороги в прохладные заросли ракитника.

— Что ж с вами приключилось, мадам? — горестно заохал он, когда я спешилась.

— Ох, чего только не приключилось, — я осторожно пощупала щеки, жутко болевшие после моих гримировочных экзерсизов.

То недолгое время, что я проработала в Иноземном Ведомстве, мы с кентавром общались каждый день. Он возил меня всюду, и всегда с удовольствием слушал о моих рабочих приключениях. Я, в свою очередь, была доверенным лицом Патрициуса, главным консультантом по тайнам женской психологии, и даже успела познакомиться с его семьей — красавицей-женой и шестью жеребятами. Все шестеро были девочками. Так что да, Патрициусу было на что пожаловаться!

— А я знал, знал, что не можете вы быть террористкой! — возликовал кентавр, выслушав краткий пересказ моих приключений. Его шолоховскую часть.

Про удивительные будни с Мелисандром Кесом я не заикнулась. Зная Патрициуса, могу предположить, что кентавр тотчас бы организовал в Шолохе фан-клуб саусберийца: по меркам перевозчика, именно таким и должен быть настоящий мужчина: наглым, смелым и романтично непоследовательным в своих действиях.

— Король, к сожалению, верит в мою вину, — я вздохнула и развернула сорванные с доски объявления. — Но ты мне лучше скажи: что это за чушь с экспедицией под курган?

— А это вовсе не чушь, мадам! Принц Лиссай пропал после землетрясения. Искали уж его, искали — да не нашли.

Я помрачнела. Еще бы Лиса нашли… Его ведь забрали из Святилища приспешники Зверя — эти мерзкие, отвратительные насекомые, порождение беспокойного внеземного ума. Я с содроганием вспоминала липкие прикосновения потусторонних мошек, облепивших наши с Лиссаем лица, скрежещущие визги, с которыми они, ломая членистые ноги, всасывались в золотое заклинание Карла… Да. Меня Карл спас.

А рыжего художника — нет.

Пока еще нет. Только пока.

Надеюсь.

Но Патрициус, комфортно разложившийся подле обросшего мхом бревна, в позе, более присущей собаке, нежели кентавру, с уверенной рожей рассказывал мне совсем другую историю:

— И вот стало ясно, что принц провалился в глубокую трещину. Экую глубокую, что сквозь нее ухнул прямо в некрополь. Их таких на острове теперь с десяток — страх берет за душу, мадам, как подумаешь, что за хмыри оттуда могут повылазить! Не-не, это я не о ваших предках, к срединникам я со всем почтением, — поспешил поправиться он, наблюдая за сложной гаммой эмоций на моем лице.

Я встрепенулась:

— Все ок, Патрициус, продолжай. Лис провалился в трещину — и?

— И Сайнор не обрадовался. Могу понять! Если б мою жеребеночку неделю искали, как сбежавшую, а потом выяснили, что она под каменным завалом — я бы их всех растоптал вот этими самыми копытами!

— А Сайнор что?

— А Сайнор отправил под курган поисковый отряд. Но через сутки никто не вернулся. Дворяне хихикали, что отряд подземными щелями драпанул из столицы, лишь бы более с королевским гневом не встречаться. Но после шуточки затухли: Его Величество отправил в некрополь Ходящих, и те тоже растворились, будто тени в полдень. Вернулся лишь один — весь перемазанный кровью, полумертвый, маску потерял, как и кончик носа… Чтобы такое с Ходящим сотворить, мадам, — это ж кем надо быть?

«Например, Зверем,» — подумала я. Но мысль о том, что потусторонние насекомые могли проникнуть в Шолох, повергла меня в такую панику, что я не решилась додумывать ее до конца.

Вместо этого я громко захрустела морковкой, пытаясь ее хрупаньем заглушить нестройный хор тараканов-невротиков в моей голове. За морковку спасибо Патрициусу. Добросердечный кентавр, когда мы сделали привал, разглядел меня получше, всплеснул руками, заявил, что я похожа на смерть с косой, и стал активно набивать меня витаминами — в его сидельных сумках обнаружилась куча съедобных припасов, преимущественно овощного характера. «Здоровый обед с собой — лучшее решение для столичного мужчины. И полезно, и выгодно,» — пояснил кентавр.

Когда оранжевая морковка своими шумовыми эффектами одержала над тараканами верх, я все-таки спросила:

— И кем же надо быть?

— Упырем!

Кентавр с таким значением произнес название этой бытовой, в сущности, нежити, что я лишь тупо переспросила:

— Упырем? Обычным? Кладбищенским?

— Кладбищенским — да, но вот только не обычным. У вас ведь в некрополе что? Кости древних магов, ваш усилитель ворожбы, какого на весь Шолох хватает. Вот и на упырей хватило, которые там жили. Теперь это не дворовая нечисть, мадам, а твари столь сильные, что Ходящих, как щепки, ломают. Шестерых теневиков за неделю укокошили…

Я ошарашенно умолкла. Шестерых? Их же всего была дюжина! Не то чтобы я фанатка Теневого департамента, наоборот, помещайте меня в самый конец очереди за автографами, но… Новость все равно отвратная.

— Эти упыри-мутанты вылезли наружу?

— Не дай-то небо, мадам! — Патрициус аж выронил из рук ромашковый венок, который все это время мирно собирал. Удивительна все же любовь этого дяди к цветам.

— Наоборот, Ходящие к ним спускались. Трое, потом еще трое. Король совсем рассвирепел от таких неудач, требовал остальных одним махом в трещину спустить — но тут Совет взбунтовался, запретил посылать туда людей.

Я тихонько выдохнула.

Как хорошо, что Сайнор не принимает никаких решений в одиночку! Обезумевший с горя король способен наворотить таких дел, что полстраны поляжет. Но у нас его всегда может остановить единогласным решением Совет — собрание руководителей всех девяти ведомств, людей опытных, умных и очень, очень разных. Если уж тонконогая кокетка из Ратуши протестует бок-о-бок со шкафоподобным военным министром, то идея короля и впрямь плохая.

— Скандалище был изрядный, — Патрициус сопровождал речь бурной жестикуляцией, как при игре в пантомимы, — Совет потребовал, чтобы через неделю все трещины в кургане запломбировали от греха подальше. Сайнору ничего не оставалось, кроме как объявить щедрое вознаграждение для добровольцев, если они до того успеют изыскать принца в некрополе.

Мы с кентавром уставились на объявление, которое я бросила на землю и прижала камешком. Маг и воин на нем могли похвастаться поистине идиотскими улыбками. Иллюстратор явно испытывал глубочайшие сомнения по поводу того, к чему призывал.

— И много нашлось добровольцев?

Патрициус закончил плести венок, затянул какой-то хитрый узелок, чтобы ромашки не рассыпались, и с пиететом творца возложил его мне на голову.

Потом серьезно сдвинул кустистые, седоватые брови и отрицательно покачал головой:

— Нет, мадам. Люди видели того Ходящего, выжившего. Никакие деньжища того не стоят.

Я с беспокойством почувствовала, как из сердцевин ромашек выбираются муравьи.

Вероятно, Патрициус испугал их, когда внезапно сорвал цветы. Это как если бы ты зашел в кафе по соседству, и его вдруг унесло невиданным доселе торнадо. Умные насекомые притихли на время плетения венка — решили переждать бурю. Теперь, оказавшись у меня на голове в относительном покое, они осмелели, повылезали, поползли оценивать ущерб и исследовать новые территории. Судя по энтузиазму, с каким они закопошились, новая реальность превзошла их ожидания. Великое переселение муравьишек… И я на роли кисельных берегов.

У меня руки чесались с визгом отбросить венок в сторону, но я не хотела обидеть Патрициуса. Дюжина дней на чужбине в компании Кеса и своего очумелого одиночества сделали меня до странности сентиментальной.

Я вообще еле сдерживалась от того, чтобы не признаться Патрициусу в вечной любви. Нет, не подумайте ничего такого! Просто кентавр был частью той жизни, которую я полюбила всем сердцем, прежде чем бездарно потерять. И за которую теперь тряслась, как молодая мамаша за рожденного в муках младенца: не дай небо, отберут.

В общем, я решила стерпеть муравьев в венке. Напоминала себе, какая я стала взрослая, сильная, крутая, умудренная, прах его побери, опытом. Негоже такой детине бояться лесных рыжиков.

Из-за этой моей внутренней борьбы к особняку Мчащихся мы ехали молча.

Когда я прощалась с кентавром у глухого кирпичного забора поместья, он ойкнул:

— Мадам, да у вас вся голова в муравьях!

— Правда? А я и не заметила… — героически стиснула зубы я. Играть — так до конца.

— Ага, щас, не заметила она! Признайся — ты просто прочитала в воскресной газете, что укусы муравьев улучшают цвет лица, — неожиданно фыркнул знакомой голос из-за высокой калитки.

Голос был чуть ниже, чем я привыкла, с какой-то странной, незнакомой хрипотцой.

Тяжелый кованый засов скрипнул и послушно уполз вбок под длинными пальцами Кадии из Дома Мчащихся.

— Слава богам, с тобой все хорошо, — облегченно выдохнула я, когда подруга появилась в проеме.

— Это должна быть моя реплика, эй! — возопила Кад и заключила меня в такие крепкие объятия, что в шее что-то неумолимо хрустнуло.

Я с негодованием отстранилась, отплевываясь от ее вездесущих волос. Поняв, что все это взаправду, что я действительно добралась до дома, я жива, и моя лучшая подруга тут, возвышается надо мной, как мраморная скульптура богини-охотницы, я от облегчения рассмеялась, да так заливисто, что залаяли соседские псы, а подводная ночнушка испуганно прильнула к ногам.

Смех перерос в легкую истерику: я поперхнулась и начала кашлять. Это показалось мне невероятно смешным, и я попробовала похлопать саму себя по спине, но вместо этого прихлопнула муравья, исподтишка выползшего из-за ворота… Я резко отдернула руку — и у меня вдруг свело ушибленное в Арсенале плечо. Я расхохоталась еще громче, некстати вспомнив белые портки Мелисандра, я подвывала и похрюкивала под обескураженным взглядом Патрициуса… Кентавр привык к более сдержанной версии «мадам».

Отсмеявшись и кое-как наладив отношения со всеми запчастями своего организма, я с удивлением поняла, что боевая, огненная Кадия тихо плачет, прижавшись лбом к калитке.