Глава 13

Сознание возвращалось к Алисе обрывками, как сигнал плохой связи. Сначала — ощущение. Чужое, слишком мягкое, слишком прохладное бельё под щекой. Потом — запах. Не её шампунь и не запах её квартиры. Смесь дорогого кондиционера для белья, слабого отголоска сигарного дыма, и… его. Его запах, въевшийся в подушку, в воздух. Пахнущий кожей, потом и чем-то древесным, что теперь казалось ей знакомым до боли.

Потом пришла боль. Разлитая, глухая, как после серьёзной тренировки, которой никогда не было. Ноющая в мышцах бёдер, спины, в рёбрах, которые он сжимал так крепко. Резкая, напоминающая о себе при каждом движении, в местах, где его пальцы оставили синяки, а зубы — следы. Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться, будто любое движение подтвердит реальность происходящего.

Затем — свет. Не её привычный мягкий свет из окна, выходящего во двор. Это был резкий, холодный, белый свет, лившийся сквозь панорамное окно во всю стену. Он заливал комнату, выхватывая каждую деталь безжалостной чёткостью: геометричные тени от мебели, пылинки, танцующие в луче, пустой бокал на столике у кровати, её собственное чёрное платье, брошенное на пол, как шкурка сброшенной змеи.

И наконец — мысль. Одна, ясная, леденящая, как удар ножом в солнечное сплетение:

Что я наделала?

Она медленно, со стоном, который застрял у неё в горле, приподнялась на локте. Шёлковая простыня соскользнула с её плеча, открывая синяк на ключице. Она посмотрела в сторону окна, на спящий под лучами утра город, и её охватила волна такого острого, физического стыда и ужаса, что ей стало дурно. Она зажмурилась, но картины прошлой ночи вспыхивали под веками с пугающей яркостью: его лицо в полумраке коридора, вкус его губ, звук рвущейся ткани, его тяжесть на ней, её собственные дикие, нечеловеческие стоны.

Это была не она. Не Алиса Соколова. Это была какая-то одержимая, потерявшая контроль тень. И эта тень переспала с незнакомцем. С властным, опасным, циничным незнакомцем, которого она сама же облила напитком.

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота, сжала горло. Она должна была уйти. Сейчас же. Пока он не проснулся. Пока не пришлось смотреть ему в глаза и видеть в них насмешку, торжество или, что ещё хуже, какую-то претензию на обладание.

Она осторожно повернула голову, боясь скрипа пружин. Он спал на спине, в полуметре от неё. Утро преобразило его. Ночной хищник, казавшийся таким огромным и опасным, теперь выглядел… обычным. Почти беззащитным.

Его лицо в расслабленном состоянии было лишено той привычной жёсткости и насмешки. Тёмные ресницы лежали на скулах, создавая тени. Губы, такие твёрдые и требовательные ночью, были слегка приоткрыты. Ритмичное, глубокое дыхание слегка шевелило волосы на его груди. Одна рука была закинута за голову, открывая линию подмышки и бицепса, другая лежала на простыне рядом с ней. Она увидела шрам — тонкую белую линию — пересекающий его ребра сбоку. Увидела родинку на плече. Увидела, как в полосе утреннего света золотятся крошечные волоски на его руке.

В этом не было ничего романтического. Это было просто человеческое. Слишком человеческое. И это пугало её ещё больше, чем его ночная ярость. Потому что ярость можно ненавидеть, от неё можно защищаться. А перед этой случайной, спящей уязвимостью не было защиты. Она напоминала ей, что он — не демон и не символ её бунта. Он — человек. С телом, которое может быть ранено, и лицом, которое может выглядеть мирным. И она провела ночь с этим человеком, позволив ему заглянуть в самые потаённые, самые дикие уголки её собственной души.

Это было невыносимо.

Она бесшумно, с кошачьей осторожностью, соскользнула с кровати. Холодный воздух комнаты обжёг её голую кожу. Ноги подкосились, заныли старые мышцы. Она нашла взглядом своё белье, разбросанное по полу, и, крадучись, как вор, натянула его. Платье лежало рядом, смятое, с порванной боковой молнией. Надевать его обратно казалось кощунством, символом возвращения к той, кем она была вчера вечером, но другой одежды не было.

Она надела его, чувствуя, как шёлк, пахнущий теперь им и потом, неприятно липнет к коже. Нашла туфли. Сумочку, валявшуюся у кресла. Она открыла её, нащупывая телефон, ключи. Её пальцы наткнулись на что-то твёрдое, с корочкой. Паспорт. Он, должно быть, выпал из сумочки вчера в клубе или в машине. В полумраке, дрожащими руками, она сунула его обратно, даже не открывая, не глядя. Главное — он был при ней. Главное — можно было уйти.

Она бросила последний взгляд на спящего Матвея. Он что-то пробормотал во сне, повернулся на бок, подтянув простыню к подбородку. Жест был почти детским. У неё сжалось сердце от чего-то похожего на жалость, которое она тут же отогнала прочь как предательское и опасное.

Она подкралась к двери, затаив дыхание. Ручка повернулась бесшумно. Дверь открылась без скрипа. Прихожая, затем выходная дверь в приватный холл. Она выскользнула, притворив дверь так тихо, как только могла.

В холле лифта было пусто. Она нажала кнопку, молясь, чтобы лифт пришёл быстро. Стояла, прижавшись спиной к стене, глядя на цифры над дверью, которые загорались с невыносимой медлительностью. Каждая секунда казалась вечностью. Она ждала, что дверь в номер распахнётся, и он выйдет, мокрый от сна, с гневом в глазах, и спросит: «Куда?»

Но дверь не открылась. Лифт дрогнул, кабины открылись. Она впрыгнула внутрь и судорожно нажала кнопку первого этажа. Когда двери закрылись, отсекая её от этого этажа, от этой ночи, она позволила себе сделать первый глубокий, дрожащий вдох.

Но облегчения не было. Была только пустота. И стыд. И страх.

Лифт спускался. Она смотрела на своё отражение в зеркальных стенах. Женщина с мёртвенно-бледным лицом, с тёмными кругами под глазами, с растрёпанными, спутанными волосами. Помада была размазана, подводка расплылась, превратившись в грязные тени. На шее, выше выреза платья, красовался свежий, багровый след. Она выглядела так, будто её ограбили, избили и выбросили. Или как та, кто сама ограбила и избила саму себя.

Она натянула на плечи своё смятое пальто, пытаясь скрыть платье, синяки, своё состояние.

Лифт открылся в роскошном, мраморном вестибюле. Портье бросил на неё беглый, профессионально-нейтральный взгляд, в котором она всё же прочла оценку. Она прошла мимо, опустив голову, чувствуя, как её каблуки гулко отдаются по блестящему полу.

И вот она вышла на улицу. Утро было свежим, прохладным, обычным. Люди шли на работу, открывались кафе, город жил своей жизнью, не подозревая о маленьком, частном апокалипсисе, который случился прошлой ночью на сотом этаже.

Алиса постояла на тротуаре, ослеплённая солнечным светом. Куда идти? Домой. Но дом теперь казался чужим. Там её ждал недоделанный проект, пустой холодильник, тишина и отражение в зеркале, которое будет задавать один и тот же вопрос: «Кто ты?»

Она помахала рукой первой же свободной машине, похожей на такси, и, почти не помня как, влезла в салон.

— Адрес, — безразличным тоном спросил водитель.

Она назвала улицу и дом. Голос у неё был хриплым, чужим.

Машина тронулась. Алиса уронила голову на стекло, чувствуя его холод. Она закрыла глаза, но теперь под веками не было ярких картинок прошлой ночи. Была только серая, тягучая пустота и одно-единственное, навязчивое желание: принять душ. Самый горячий, самый жёсткий душ в её жизни, чтобы смыть с кожи его запах, его прикосновения, его следы. Смыть саму память об этой ночи.

Но даже тогда, глядя на мелькающие за окном знакомые улицы, она знала: некоторые вещи не смываются. Некоторые падения оставляют после себя не просто синяки. Они меняют ландшафт души. И каким бы стремительным ни был её побег, какой бы горячей ни была вода, она уже не сможет вернуться к тому берегу, с которого прыгнула. Течение было слишком сильным, а берег, на который она выбросилась, был неизвестной, пугающей территорией.

И самое страшное было то, что часть её, та самая, что смеялась, выливая на него мохито, и стонала под ним прошлой ночью, не хотела возвращаться. Эта часть с жадным, предательским любопытством смотрела вперёд, в туманное будущее, где маячила тень этого человека и тех «личных счетов», которые он обещал закрыть.