Глава 18

Сон не приходил. Алиса лежала на жёстком матрасе, который доставили в её пустую комнату среди ночи вместе с базовым комплектом белья. Она лежала и смотрела на потолок, где мягкая подсветка по периметру создавала иллюзию парящего в воздухе прямоугольника. Иллюзия была под стать всему остальному — красивой, но фальшивой.

Её мысли метались, как пойманные в стеклянную банку осы. Штамп в паспорте. Его слова об «интеграции». Охрана. Клиника в Швейцарии. Каждая мысль врезалась в сознание, оставляя новый синяк. Но под слоем страха и отчаяния тлел уголёк ярости. Чистой, незамутнённой ярости. Он думал, что купил её, как вещь? Что его правила — это закон? Она покажет ему.

С первыми лучами солнца, которые безжалостно залили комнату, она встала. Тело ныло, но адреналин гнал вперёд. Она надела вчерашнее платье, теперь безнадёжно помятое, и вышла из своей комнаты. Пентхаус в утреннем свете казался ещё более стерильным и нереальным. Матвея нигде не было видно.

Она двинулась к входной двери — незаметной панели в стене, которую она запомнила вчера. Панель не имела ручки, только панель считывания отпечатка и кодовая панель. Она ткнула пальцем в считыватель — конечно, ничего. Попробовала нажать на панель — она не поддавалась. Ловушка была высокотехнологичной и бесчеловечной.

Она обошла всё пространство, отыскивая другие выходы, служебные двери. Ничего. Только лифт, который также требовал отпечаток или код. Она оказалась в идеальном заточении.

Ярость, холодная и острая, заструилась по венам. Она не стала кричать или стучать. Она вернулась на кухонный остров, нашла тяжёлую хрустальную вазу (единственный предмет, отдалённо напоминающий что-то живое, но и она была пуста) и с размаху швырнула её в панорамное окно.

Удар был оглушительным. Но стекло даже не дрогнуло. Не появилось ни трещинки. Ваза разлетелась на тысячу мелких, сверкающих осколков, которые рассыпались по бетонному полу с мелодичным, насмешливым звоном. Бронестекло. Конечно.

В этот момент из его комнаты вышел он. Он был в спортивных штанах и футболке, с полотенцем на шее, волосы влажные от душа. Он выглядел… обычным. Почти человечным. Это злило её ещё больше.

Он посмотрел на осколки вазы, потом на неё, и в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде удивлённого одобрения.

— Брутально, — отметил он, подходя. — Но неэффективно. Стекла трёхслойные, пуленепробиваемые. Ты скорее сердце прихватишь от напряжения, чем повредишь их.

— Выпустите меня, — сказала она ровным, ледяным тоном, в котором не дрогнул ни один мускул.

— Нет, — ответил он с той же простотой, наклоняясь, чтобы подобрать крупный осколок хрусталя. Он покрутил его в пальцах, любуясь игрой света. — Ты сейчас как этот осколок. Острая, красивая и совершенно бесполезная в попытках пробить стену. Но из множества таких осколков можно сделать интересную мозаику. Нужно лишь найти правильный рисунок и клей.

Он бросил осколок обратно на пол, и тот, звеня, покатился к её ногам.

— Убирать не буду. Пусть напоминает тебе о тщетности прямого штурма. Завтракать будешь?

Она развернулась и ушла в свою комнату, хлопнув дверью. Дверь, к её ярости, не хлопнула громко — она мягко и бесшумно притянулась магнитом. Даже этот звук отрицания у неё украли.

С этого момента началась холодная война.

Часть вторая: Бастион.

Алиса решила, что если она заперта в этой клетке, то хотя бы одна её комната станет её крепостью. Она потратила весь день, изучая через планшет (новейшая модель, лежавшая для неё на кровати) каталоги дизайнерской мебели и отделочных материалов. Она заказывала не то, что было красиво, а то, что противоречило духу всего пентхауса.

Вместо минималистичных платформ — огромный, мягкий, уродливо-уютный диван-медведь нелепого оранжевого цвета. Вместо встроенных шкафов — винтажный буфет с резьбой, который никак не вписывался в стиль хай-тек. Она заказала тёмно-бордовые бархатные портьеры, чтобы наглухо закрыть панорамное окно, и несколько дешёвых, но ярких ковров, которые должны были покрыть ненавистный холодный бетон. Она выбрала обои с крупным, старомодным цветочным принтом и настольную лампу в виде бронзовой совы.

Это был не дизайн. Это был акт вандализма. Протест, выраженный в интерьере.

Мебель и материалы начали прибывать уже к вечеру. Рабочие, безмолвные и эффективные, под руководством невыразительной помощницы Матвея, собирали и расставляли всё по её указаниям. Она наблюдала, стоя в дверях, скрестив руки. Матвей несколько раз проходил мимо, бросал беглый взгляд на растущий в её комнате какофонический рай и… улыбался. Кривой, заинтересованной улыбкой. Его не злил её вызов. Он, казалось, изучал его, как учёный изучает поведение редкого животного в неволе.

Когда комната наконец была готова, она выглядела как кусок тёплого, слегта безвкусного, но живого пирога, вставленный в стерильную машину пентхауса. Алиса закрыла дверь, задернула бархатные портьеры, включила лампу-сову и села за свой новый, нелепо большой письменный стол. Она достала ноутбук, подключилась к защищённому Wi-Fi (ещё одна «услуга» тюрьмы) и погрузилась в работу.

Работа стала её щитом. Когда Матвей, появляясь на пороге (он никогда не стучал, но и не входил без разрешения, оставаясь в дверях), приглашал её к ужину, она огрызалась:

— Не голодна.

— Тебе принесут сюда, — говорил он, и через полчаса бесшумный слуга оставлял на подносе у её двери изысканные блюда. Она часто игнорировала их, пока голод не заставлял съесть что-то холодное, уже глубокой ночью.

Они почти не разговаривали. Он наблюдал. Он видел, как она, увлечённая проектом, забывала о его существовании, хмурясь и что-то чертя в своём альбоме. Видел, как её лицо оживало, когда она находила удачное решение, и снова каменело, когда она вспоминала, где находится. Он подмечал, какие книги она заказывала (не по архитектуре, а остросюжетные триллеры и мемуары путешественников), какую музыку включала (громкий, агрессивный рок, в пишу его тишине).

Её ярость не утихала, но она превращалась в упрямую, молчаливую холодность. Она строила стену из профессиональной занятости, колких односложных ответов и нарочито безвкусного интерьера. Она старалась сделать себя максимально неудобной, неинтересной, неприятной.

Но он, кажется, находил в этом своё извращенное удовольствие. Однажды вечером, когда она вышла на кухню за водой и застала его за чтением отчётов, он, не глядя на неё, сказал:

— Оранжевый диван — это смело. Почти гениально в своём уродстве. Он выжигает сетчатку. Поздравляю, ты создала первый в мире интерьерное болевое пятно.

Она промолчала, налила воду.

— Завтра в семь уезжаю в Лондон. На три дня, — продолжил он. — Охрана остаётся. Твоя помощница решит все бытовые вопросы. Не пытайся взорвать лифт в мое отсутствие. Это структурно несущий элемент.

— Улетайте навсегда, — бросила она через плечо, уходя в свою комнату.

Он рассмеялся. Настоящим, низким смехом, который прозвучал странно в этой пустоте.

— Скучать будешь, жена.

Дверь её комнаты закрылась, отрезая звук. Она прислонилась к ней, чувствуя, как ярость сменяется странной, щемящей пустотой. Его отъезд должен был быть глотком свободы. Но почему-то это напоминало ей, что теперь этот пентхаус, со всей его стерильной враждебностью, — единственное место в мире, где о её существовании вообще кто-то знал. Где кто-то, даже извращённо, был в ней заинтересован.

Она была в ловушке. Но теперь это была ловушка, которую она начала, в рамках возможного, обустраивать под себя. Она возвела бастион из бархата и уродливой мебели. И теперь наблюдала из его амбразур за своим тюремщиком, который, в свою очередь, наблюдал за ней с холодным, непроницаемым интересом, как будто её бунт был самой увлекательной частью его нового приобретения.

Война не была проиграна. Она просто перешла в затяжную, изматывающую фазу окопного противостояния. И Алиса, запертая в своей яркой, нелепой комнате, готовилась к долгой осаде.