Глава 22

Дорога домой прошла в гробовом молчании. Алиса сидела, глядя в окно, но её мысли были там, в бальном зале, где его голос, холодный и острый, разрезал воздух в её защиту. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и неотрывный, но не оборачивалась. Бархат платья, который сначала казался доспехами, теперь душил её. Ей хотелось сбросить его, смыть с себя этот вечер, этот спектакль, и особенно — этот странный, щемящий осадок после его слов.

В пентхаусе царила привычная ледяная тишина. Она направилась прямо к своей комнате, её каблуки отчаянно стучали по бетону, нарушая беззвучие, как молоточки, отбивающие такт её смятения.

— Алиса.

Его голос остановил её у самой двери. Она обернулась. Он стоял в нескольких шагах, всё ещё в смокинге, но галстук был ослаблен, первая пуговица рубашки расстёгнута. В полумраке его лицо казалось усталым, но глаза горели тем же непонятным огнём, что и в музее.

— Что? — спросила она, и её голос прозвучал резче, чем она хотела.

Он не ответил. Просто подошёл. Медленно, давая ей время отступить. Но она замерла, прижавшись спиной к своей двери, как тогда, в служебном коридоре «Эклипса». История повторялась, но контекст был иным. Тогда он был охотником, а она — добычей. Сейчас они были… чем? Союзниками поневоле? Актерами, сыгравшими сложную сцену?

Он остановился в сантиметре. Его запах — дорогой парфюм, смешанный с вечерним воздухом и его собственной, тёплой кожей — обволок её. Он смотрел на её губы, потом поднял взгляд в её глаза.

— Ты была… невероятна, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной насмешки или оценки. Было что-то вроде изумления. — Я не ожидал.

— Я просто делала то, что ты велел, — выпалила она, но в её голосе не было прежней злости. Была защитная слабина.

— Нет, — он покачал головой. — Я велел быть женой. Ты была… королевой. Холодной, недоступной и абсолютно безупречной. Они тебя боялись. И завидовали. Мне.

Последнее слово он произнёс с таким странным, почти горьким ударением, что у неё ёкнуло сердце. Его рука поднялась, и он кончиками пальцев коснулся её щеки, смахивая непослушную прядь волос. Прикосновение было неожиданно нежным. Она вздрогнула, но не отстранилась.

Их взгляды сцепились. В его глазах плясали знакомые золотистые искры, но теперь в них было не только влечение. Было восхищение. Признание. И что-то ещё, от чего у неё перехватило дыхание.

Он наклонился. И этот поцелуй был не похож ни на один предыдущий.

Не было ярости первого поцелуя в клубе. Не было животной страсти в отеле. Это был медленный, исследующий, почти нежный поцелуй. Его губы мягко прикоснулись к её, как бы спрашивая разрешения. А когда она, замершая, не ответила отпором, они стали увереннее, но не агрессивнее. Его рука легла ей на шею, большой палец провёл по линии челюсти. В этом прикосновении была какая-то… бережность. Как будто он боялся раздавить хрупкую, только что проявленную грань её.

Алиса почувствовала, как всё внутри неё дрогнуло и поползло. Это было страшнее любой ярости. Потому что против ярости можно было выстроить стену. А против этого… этой странной, непрошенной нежности, смешанной с уважением, у неё не было защиты. Её собственное тело откликнулось, губы сами приоткрылись под его натиском, в груди защемило что-то тёплое и болезненное.

Это длилось недолго. Может, десять секунд. Может, минуту. Но за это время мир вокруг перевернулся. Когда он наконец оторвался, его дыхание было сбитым, а глаза — тёмными, почти чёрными от эмоций, которые он не мог или не хотел назвать.

Она отпрянула, как ошпаренная, и резко, почти вслепую, нащупала ручку двери за спиной.

— Спокойной ночи, — выдохнула она и выскользнула в свою комнату, захлопнув дверь.

Она стояла, прислонившись к ней, вся дрожа, как в лихорадке. Её губы горели. Она подняла руку и прикоснулась к ним пальцами. Это было нечто новое. Опасное. Невыносимое.

Часть вторая: Откровение в хмельном тумане

Она не могла уснуть. Ворочалась, прислушивалась к звукам в пентхаусе. Была глубокая ночь, когда она услышала его. Не тихие, как обычно, шаги, а неуверенные, спотыкающиеся. Потом глухой удар, как будто что-то упало. И тихое, сдавленное ругательство.

Любопытство, смешанное с тревогой, заставило её выйти. В главном пространстве царил полумрак. Он сидел на полу, прислонившись к мраморному острову, расстегнув рубашку на груди. Рядом валялась пустая хрустальная стопка, а в его руке болтался почти допитый бокал с тёмно-янтарной жидкостью. От него пахло дорогим, выдержанным виски — резко, крепко, не как обычно.

Он был пьян. По-настоящему пьян. И в этом состоянии он выглядел не опасным, а… сломленным. Усталым до глубины души.

— Что ты делаешь? — тихо спросила она, останавливаясь в отдалении.

Он медленно поднял на неё голову. Его взгляд был мутным, не фокусировался.

— А… смотритель, — пробормотал он. — Не спишь? И правильно. Спать… опасно. Можно проснуться и понять, что твоя жизнь — это ходячая шутка.

Он сделал большой глоток, поморщился.

— Ты знаешь, что самое смешное? — он заговорил, глядя куда-то в пространство перед собой. — Я думал, что это я всё контролирую. Что я такой умный, такой хитрый. Нашёл себе идеальную неидеальную жену. Которая будет… — он махнул рукой, — …ну, ты понимаешь. Не лезть, не требовать, не падать в обморок от бриллиантов. Которая будет ненавидеть меня ровно настолько, чтобы не скучать, но не настолько, чтобы травить завтрак. Гениально, да?

Алиса замерла, слушая. Его слова лились, подгоняемые алкоголем и давлением, которое он, очевидно, держал в себе неделями.

— А потом старик вызывает. Мой уважаемый папаша. И говорит: «Матвей, ты играешь в какие-то игры. Мне нужен наследник. Мне нужна стабильность. Картинка. Или я передаю всё управление твоему милому двоюродному брату, который уже потирает руки». — Он передразнил чей-то, видимо, отцовский голос, гнусавый и холодный. — Наследник, понимаешь? Стабильность. Как будто бизнес — это стадо коров, а не…

Он не договорил, снова отпил.

— И я такой… ладно. Хорошо. Вы хотите картинку? Вы хотите жену? Получите. Самую… неподходящую. Самую дерзкую, самую строптивую, самую… — его взгляд наконец нащупал её в темноте, и в нём вспыхнуло то самое восхищение, что было у двери. — …самую живую. Чтобы он сдох от злости, глядя на нас. Чтобы все эти идиоты вокруг не понимали, как я умудрился такую найти. Это был мой ответный удар. Мой… бунт.

Он опустил голову, его голос стал тише, хриплее.

— А потом… а потом ты выходишь там, в музее. И говоришь. И смотришь на них. И они… они отползают. И я смотрю на тебя и понимаю… чёрт. Это не ответный удар. Это… это что-то другое. Что-то, что я не рассчитывал получить. И теперь я не знаю… что со всем этим делать.

Он замолчал, уронив голову на колени. Тишину нарушало только его тяжёлое, спутанное дыхание.

Алиса стояла, окаменев. Всё встало на свои места. Отец. Наследник. Ультиматум. Их брак — не просто прихоть больного ума, а расчётливый ход в семейной войне. Она была оружием. «Идеальной неидеальной женой», призванной досадить отцу.

И этот поцелуй у двери… это был не начало чувств. Это было осознание, что оружие оказалось сложнее, интереснее, опаснее, чем он предполагал. Что его «бунт» приобрёл непредвиденные последствия.

Не было любви. Была стратегия, запутавшаяся в собственных сетях. Было уважение к силе противника, которое начало принимать странные формы. И была его пьяная, горькая откровенность, которая обнажила перед ней не монстра, а такого же, как она, человека в ловушке. В ловушке долга, амбиций и чужой воли.

Она подошла, взяла у него из рук бокал, допила остатки виски (огненная дорожка прошла по горлу) и поставила его на остров.

— Иди спать, Матвей, — сказала она тихо, без злости. — Завтра будет новый день. И новые… стратегические задачи.

Он поднял на неё глаза, и в его мутном взгляде мелькнуло что-то вроде благодарности. Он попытался встать, пошатнулся. Она инстинктивно подставила плечо. Опираясь на неё, он кое-как добрался до своей спальни и рухнул на кровать.

Она постояла в дверях, глядя на его спящую, разморённую фигуру. Гнев испарился. Осталась только тяжёлая, холодная ясность и какая-то бесконечная усталость.

Они оба были пешками в играх, которые затеяли не они. Только у него, в отличие от неё, хотя бы были иллюзии контроля. Теперь и они рухнули.

Она вышла, закрыла за собой дверь и вернулась в свою комнату. Но на этот раз она не чувствовала себя в бастионе. Она чувствовала себя в одной лодке с врагом, посреди бушующего моря, и не знала, кто из них теперь капитан, и есть ли у их судна вообще пункт назначения.