Глава 28

Гармония, установившаяся между ними, была хрупкой, как первый ледок на пруду. Они оба ступали по нему осторожно, боясь провалиться обратно в ледяную воду недоверия. Именно в этот момент в их мир вплыла Ева.

Она появилась не как гроза, а как лёгкий, ароматный бриз. На одном из необязательных светских мероприятий (теперь Алиса посещала их без внутреннего сопротивления, как часть их нового, странного партнёрства) к ней подошла ослепительная блондинка в платье цвета шампанского.

— Вы должны быть Алиса! — её голос был музыкальным, тёплым. — Я слышала о вас столько! Я Ева, старый… друг Матвея. О, не смотрите так, это было сто лет назад, мы оба давно двинулись дальше. Но я так рада его счастью! Наконец-то он остепенился.

Ева была идеальной. Не слишком навязчивой, не ревнивой, не язвительной. Она была милой, немного взбалмошной, очень светской. Она говорила об искусстве, о театре (она играла в модном андерграундном театре), смеялась заразительно. И она смотрела на Алису с таким неподдельным, дружеским интересом, что та, изголодавшаяся за месяцы изоляции по простому человеческому общению (Крис была далеко, поглощена своими делами), невольно потянулась к этому теплу.

— Вы должны быть невероятной, — сказала Ева за бокалом вина, прищурившись. — Чтобы приручить нашего Матвея. Он же, между нами, редкий зверь. Не подпускал никого ближе чем на пушечный выстрел. Все эти истории про женщин… это просто фон, знаете ли. Никто по-настоящему его не интересовал. Пока не появились вы.

Это прозвучало как комплимент. Но где-то на донышке сознания Алисы зашевелился червячок: «Все эти истории про женщин…»

Ева стала появляться чаще. «Случайно» заходила в пафосное кафе, где Алиса иногда работала. Присылала милые открытки с приглашениями на выставки. Звонила, чтобы «просто поболтать». Она искусно избегала тем, связанных с Матвеем, говоря о себе, о своих проектах, расспрашивая Алису о её работе. Она казалась такой… безопасной. Подругой.

И вот однажды, за ланчем, Ева, кокетливо поправляя соломинку в коктейле, обмолвилась:

— Знаешь, я до сих пор иногда поражаюсь его… методу. Он такой мастер сложных игр. Помню, как он завоевывал внимание одного упрямого швейцарского банкира — три месяца водил того по самым экстремальным развлечениям, пока тот не сдался и не подписал контракт. Матвей называл это «охотой на крупного зверя». У него для каждого свой подход. — Она взглянула на Алису своими большими, наивными глазами. — С тобой, наверное, была самая сложная игра. Потому что ты — самая ценная добыча. Настоящий вызов.

Слова повисли в воздухе. «Охота». «Игра». «Вызов». Те самые слова, которые Матвей употреблял в начале, в пылу конфликта. Но из уст Евы, сказанные с лёгкой, почти восхищённой улыбкой, они приобрели иной, жутковатый оттенок.

— Он… он не играет со мной, — неуверенно сказала Алиса.

— О, милая, конечно! — засмеялась Ева, как будто она сказала что-то смешное. — Он всегда играет. Это его природа. Он не умеет иначе. Просто с тобой… игра вышла на такой высокий уровень, что, возможно, он и сам уже не понимает, где игра заканчивается и начинается что-то другое. Так бывает с гениальными актёрами — они сливаются с ролью. Главное — помнить, что это роль. Для твоего же спокойствия.

Она коснулась руки Алисы, её взгляд был полон мнимой заботы.

— Я просто не хочу, чтобы тебя потом… больно было. Когда игра закончится, и он найдёт себе новый вызов. Он всегда так делает.

После этой встречи Алиса вернулась в пентхаус с каменным лицом. Матвей был дома, что-то готовил на кухне (новое, трогательное увлечение). Он обернулся, улыбнулся ей той новой, тёплой улыбкой, что появилась у него в последние недели.

— Как дела? Ева замучила своими сплетнями?

— Нет, всё хорошо, — автоматически ответила она, но её голос прозвучал плоским.

Он посмотрел на неё пристальнее, но не стал давить. «Не давить» — это тоже было частью их новой гармонии. И теперь, отравленная словами Евы, Алиса видела в этой тактичности не уважение, а… расчёт? Часть игры?

Сомнения, как плесень, попали в благодатную почву её старых страхов. «Недостаточно хороша». «Ненужна». «Временна».

На следующий день, разбирая в своём кабинете папки со старыми чертежами, она наткнулась на стопку журналов и газет, которые помощница Матвея, видимо, принесла для какого-то архива и забыла. Механически, почти не глядя, она стала их перебирать. И вдруг её пальцы наткнулись на знакомую обложку глянцевого журнала со светской хроникой прошлого года.

Её взгляд упал на фотографию. Гала-ужин в честь открытия театрального сезона. И на ней — Матвей. В безупречном смокинге, с тем же отстранённо-превосходящим выражением, что она помнила по их первой встрече. Рядом с ним, вцепившись в его руку и сияя, как новогодняя ёлка, была Ева. Она смотрела в камеру. А он… он смотрел не в камеру. Его голова была слегка повёрнута к ней, к Еве. И на его лице было то самое выражение. Не любви. Не нежности. Острого, заинтересованного, почти хищного внимания. Тот самый взгляд охотника, который когда-то в «Эклипсе» изучал её, Алису, как необычный экземпляр.

Лёд пронзил её сердце, прошёлся по жилам. Она уставилась на фотографию, пытаясь найти различия. Может, это просто свет? Может, он просто отвлекался? Но нет. Поза, наклон головы, блеск в глазах — всё было до жути знакомым. Именно таким он смотрел на неё в те первые, враждебные дни. С интересом. С вызовом. С азартом охоты.

Слова Евы зазвучали в ушах с новой, зловещей силой: «Он всегда так играет… С тобой была самая сложная игра… Главное — помнить, что это роль».

Паника, тихая и всесокрушающая, поднялась из живота. А что, если Ева права? Что если вся эта трансформация — его ночная исповедь, нежные поцелуи, совместные завтраки, его защита — всего лишь следующий, гениально продуманный уровень игры? Самый сложный? Ведь он же сам говорил: «Я не знаю другого способа». А что, если этот «другой способ» — всего лишь мимикрия, которую он освоил, чтобы удержать самую ценную и строптивую добычу?

Она положила журнал обратно, её руки дрожали. Весь хрупкий мир, который они начали выстраивать, затрещал по швам. Ева, с её сладкой улыбкой и «заботливыми» предостережениями, была не врагом. Она была свидетелем. Свидетелем того, что Матвей Третьяков — существо, действующее по шаблону. И она, Алиса, возможно, просто самый продвинутый шаблон.

В тот вечер, когда Матвей обнял её сзади, пока она мыла посуду, и поцеловал в шею, она вздрогнула. Не от удовольствия. От страха. От вопроса: это искренне? Или это часть роли? Роли любящего мужа, которую он теперь играет, потому что «охота» перешла в фазу «удержания трофея»?

Она отвернулась под предлогом, что нужно вытереть руки, и он, почувствовав её скованность, отступил, его лицо стало вопросительным.

— Всё в порядке?

— Да, просто устала, — соврала она, не глядя ему в глаза.

Он не стал настаивать. Но в его взгляде, когда она прошла мимо в свою комнату, она снова уловила ту самую, теперь уже пугающую, аналитическую внимательность. Он изучал её. Как всегда. Как изучал Еву на той фотографии. Как изучал её в клубе.

И она, закрывшись в своей комнате, впервые за многие недели почувствовала себя не на хрупком мосту над пропастью, а снова на дне холодной, бетонной клетки. Только теперь стены этой клетки были выстроены не из его приказов, а из её собственных, отравленных сомнениями, мыслей.

Яд подействовал. И тихая, сладкая отрава сомнений начала разъедать корни той хрупкой надежды, что едва успела пустить ростки.