Глава 11

Разбудила меня музыка. Где-то в отдалении пели трубы и грохотали барабаны. Сев на перине, которую выделили мне добрые хозяева, я прислушался. Не показалось: в открытое по летнему времени окно вливалась музыка духового оркестра. Это что? Отбросив одеяло, я торопливо оделся. Бросил взгляд на Спешнева – тот спал на своей койке, отвернувшись к стене. Перебрал вчера его благородие. Угощали гусары от души. Я-то думал, что посидим втроем: я, Спешнев и корнет, но в ресторацию явился в полном составе офицерский состав эскадрона Боярского. Оккупировали большой стол в ресторане – и понеслось. Я на вино не налегал – не любитель, зато Семен не пропустил ни одного тоста. Не осуждаю – его можно понять. Долгое блуждание по тылам, бой с поляками, встреча с Багратионом и его генералами, разговор с ними, который неизвестно чем мог кончиться… Слишком много впечатления для рядового пехотного офицера, вот и расслаблялся человек.

Спешнева словно прорвало. Обычно немногословный, он заливался соловьем, и с каждым выпитым бокалом счет убитых его ротой французов подрастал, повышался градус храбрости командира егерей. Не забыл Семен и обо мне. Бой в Залесье в интерпретации штабс-капитана выглядел эпическим сражением, где сам Спешнев метким огнем из пистолетов валил из окна поляков одного за другим (ага, из револьверов палил, причем, с обеих рук), а приблудный лекарь кромсал супостатов тесаком, вопя на всю округу: «Бей их, братцы! Покажем пшекам курву мать!» Молоденькие офицерики не сводили со Спешнева восхищенных взоров, а на мой крест взирали с нескрываемой завистью. Поняв, что еще немного, и мы пойдем брать в плен Наполеона, я предложил:

– Не найдется ли здесь гитары, господа? Семен Павлович порадовал нас замечательным рассказом, а я с вашего разрешения спою.

– Да, господа! – поддержал Спешнев. – Платон Сергеевич замечательно поет. Он еще… Ик… Пиит.

Гитара в ресторане нашлась – видимо, служила для увеселения публики. Подстроив лады, я ударил по струнам.

– Кавалериста век не долог, и потому так сладок он…

Кавалергардов – в топку! Пускай Груши здесь нет, но в русской армии, кроме них, имеются гусары, уланы, драгуны. Всем хочется, чтобы о них пели. Песню приняли на ура: то ли я был в ударе, то ли дюжина бутылок шампанского, к тому времени опустевшая, поспособствовала. Пришлось повторять на бис. Я заметил, как Боярский, вытащив из ташки[84] бумагу и карандаш, лихорадочно записывает слова. Пусть…

На бис пошла и песня егерей. Затем были «Эх, дороги», «Вы, чьи широкие шинели напоминали паруса»… Внезапно я заметил, что аплодисменты и крики «Браво!» по окончанию песен становятся все громче. Подняв взгляд, увидел, что меня слушает весь ресторан: заполонившие столики офицеры и статские, у двери в кухню сгрудились половые и повара, а снаружи у распахнутых по летнему времени окон толпятся люди. Все они смотрели нечаянно нарисовавшего певца, пожирая его глазами. Блин! Распелся, как тетерев на току.

– Хватит на сегодня, господа! – сказал я, отставляя гитару. – В другой раз продолжим. У нас с Семеном Павловичем еще дела.

– Да! – поддержал меня Спешнев. – Благодарю за компанию, господа. Ик!.. Пора и честь знать.

Внезапно от соседнего столика встал немолодой офицер с наполовину седой головой. Подойдя к нашему столику, он отвесил легкий поклон.

– Извините, господа! Не имею чести быть представленным, поэтому отрекомендуюсь сам. Полковник Руднев Иван Михайлович. Хочу поблагодарить незнакомого мне Георгиевского кавалера за замечательные песни. Как ваше имя? – он посмотрел на меня.

– Руцкий Платон Сергеевич, – я встал.

– Сын князя Друцкого-Любецкого Сергея Васильевича, – влез Спешнев. – Лекарь.

– Лекарь? – удивился полковник. – Извините, но я слышал про ваши подвиги – говорили громко. Разве лекари воюют?

– Что лекари? – ответил я. – Скоро мужики возьмут вилы и пойдут бить французов. Беда-то общая.

– Я, признаться, думал, что вы офицер в отставке и были в деле под Фридландом и Прейсиш-Эйлау, – сказал Руднев. – Уж больно верно все в вашей песне. «Лишь мертвый не вставал с земли», – процитировал он, протягивая мне руку, которую я охотно пожал. – Благодарю, Платон Сергеевич! Приятно слышать, что о нас не забыли.

Полковник кивнул и отошел. Мы же со Спешневым стали прощаться. Боярский вызвался проводить нас до дома. Его помощь оказалась весьма кстати. Сначала мы с трудом подсадили Спешнева на лошадь, а затем поддерживали по пути – штабс-капитана мотало в седле, и он норовил свалиться под копыта. В доме нас встретили денщик Спешнева и Пахом. Приняв командира под белы ручки, повели его спать. Я же попрощался с корнетом и отправился следом…

Все это я вспоминал, шагая по пыльной улице к звукам музыки, и скоро оказался на обочине дороги, ведущей к городу. По ней двигались войска. Развевались знамена, гремели оркестры, печатая шаг, проходили колонны с офицерами во главе. Горделиво сидя в седлах, проплывали мимо кавалеристы. 2-я армия, нагнавшая своего командующего, вступала в Смоленск. По сторонам дороги толпились обыватели, они кричали и махали руками. Я молча смотрел на лица солдат и офицеров, на которых читались усталость и радость. Дошли… Две армии соединятся и пойдут в бой. Часть этих людей неизбежно погибнет. В своем времени мне довелось прочесть, что в каждом сражении при отступлении до Москвы русская армия теряла убитыми и ранеными в среднем четверть от вышедших на поле битвы солдат и офицеров. В каждом! Очень много для мира, где не существует автоматов и пулеметов, авиации и танков. А другой армии в России нет. Сейчас идут дополнительные рекрутские наборы, новобранцев лихорадочно ставят под ружье, но это латание Тришкиного кафтана. Солдат здесь учат долго. Непростая задача – превратить неграмотного крестьянина в бойца. Потому Барклай так бережет армию, эту эстафету от него примет Кутузов. От главнокомандующего станут требовать сражений с отступающим противником, упрекать в бездействии и нерешительности, но старик не поддастся. Зачем гробить людей, если враг и так дохнет? Вам хочется орденов? Заслужите их другим способом! У меня лишних солдат нет…

Могу ли я что-то сделать для уменьшения потерь? Постараюсь. Возможности у меня скромные. Лекаря не учат генералов, тем более, такие сомнительные личности, как я. Но пытаться буду. Багратион вчера слушал внимательно, и если Барклай вышлет к Красному хотя бы корпус… Смоленск армия оставит в любом случае, но если отойдет в порядке, а не впопыхах, как в реальной истории, то бардака будет меньше, и оставленные в городе раненые не погибнут в огне пожаров… Размечтался! Я вздохнул и отправился обратно.

Во дворе нашего дома кипела жизнь. Из трубы валил дым, суетились хозяева, егеря умывались у колодца. Я присоединился к ним. Подошедший Пахом принес миску горячей воды и бритву. Расстегнув куртку, я присел на колоду для колки дров и позволил привести мою физиономию в порядок. Зарос. Хотя здесь мужчина с трехдневной щетиной считается бритым. Это в моем времени с его многолезвийными станками и пеной из баллончика бритье – процедура пустяковая. Здесь тебе намылят рожу, а потом станут скрести острым клинком. Щеки после такой процедуры горят, а бальзамы и лосьоны отсутствуют. Хотя рука у Пахома легкая…

Я смыл остатки мыльной пены с лица и вытер его полотенцем. Пора подумать о завтраке. Ага, счас! Не успел я застегнуть куртку, как во двор въехал незнакомый офицер на коне.

– Мне нужен лекарь Руцкий! – объявил громко. – Где он?

– Здесь, – ответил я, подходя. – Чем обязан?

– Приведите себя в порядок, господин лекарь! – скривился офицер. – И побыстрее. Вас хочет видеть командующий 1-й армией.

Барклай? Зачем я ему сдался?

– Минуту, ваше благородие! – сказал я. – Только переоденусь.

– Захватите свой инструмент, и другое, необходимое для лечения, – добавил офицер вполголоса.

Ага, теперь понятно – графиня сдержала слово. Что, интересно, Барклаю про меня наплела? У генерала проблемы со спиной? Если так, во второй раз может не повезти. Посмотрим.

Забежав в дом, я быстро переоделся в новое платье (Пахом вчера привел его в божеский вид) и завязал на шее ленту с крестом. Собрал в сумку купленный вчера в аптеке инструмент и лекарства, нахлобучил картуз и вышел. На это ушло с десяток минут. Ожидавший во дворе офицер встретил меня недовольным взглядом, но, разглядев крест, ничего не сказал. Вездесущий Пахом подвел оседланного Мыша. Я вскочил в седло, и мы поехали. В этот раз не гнали. Войска уже прошли, но на улицах Смоленска толпились солдаты и мещане, приходилось сдерживать коней, чтобы кого-нибудь не затоптать ненароком. Опять особняк, в этот раз другой, солдаты, принявшие наших лошадок, караул у дверей в здание… В приемной генерала мой спутник передал меня адъютанту, тот велел ждать, а сам скрылся за дверью кабинета. Обратно появился почти сразу.

– Его высокопревосходительство примет вас. Проходите.

Ага. Барклай еще не граф, он станет им позже, поэтому только высокопревосходительство. А вот Багратион – князь, пусть даже захудалого рода, потому «сиятельство». В русской (и не только) армии титул важнее чина, обращаются по нему.

В кабинете за столом сидело двое. Барклая я узнал сразу: характерное, вытянутое лицо, бакенбарды, обширная лысина, а вот второй… Лет пятидесяти, такое же, как и командующего вытянутое лицо с неславянскими чертами лица, мундир военного чиновника… Кто это?

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! – поклонился я, сняв картуз. – Платон Сергеевич Руцкий. Прибыл по вашему повелению.

– Повелевает у нас государь, – ответил Барклай, с интересом уставившись на меня. Я заметил, как он мазнул взглядом по кресту. – Я могу лишь пригласить, тем более Георгиевского кавалера. – Благодарю, что не отказали.

Ну, да, попробовал бы…

– Подойдите ближе, Платон Сергеевич! – продолжил Барклай. – Знакомьтесь: лейб-хирург государя, директор медицинского департамента военного министерства Яков Васильевич Виллие.

Так вот ты какой, организатор военно-медицинского дела в России! Легендарная личность. Шотландец Джеймс Уайли, ставший русским подданным в 1790 году. Лейб-хирург трех русских царей: Павла, Александра и Николая первых. Выдающийся врач, поставивший на должный уровень полевую хирургию в русской армии. Создатель и руководитель Императорской военно-медицинской академии в Петербурге, лично оперировавший Барклая после битвы под Прейсиш-Эйлау, где генерал получил тяжелое ранение, а Багратиона – под Бородино. Правда, не решился ампутировать князю ногу, не сумев убедить того в необходимости операции, вследствие чего Багратион умер.

– Счастлив познакомиться, ваше превосходительство! – поклонился я. – В Европе наслышаны о вашем выдающемся таланте и заслугах в лечении тяжелых ранений.

– Да? – поднял бровь Виллие. – Не знал. Приятно узнать.

– России повезло, что вы выбрали ее своей новой Родиной.

– Гм! – улыбнулся Виллие. – А вы льстец! – он погрозил мне пальцем. – Это где меня хвалят?

– Во французской армии, где я имел несчастье служить лекарем, попав туда против своей воли.

– Было бы интересно узнать, как у них организована помощь раненым.

– Позже! – вмешался Барклай. – У меня, к сожалению, мало времени. Вот что, Платон Сергеевич! Наталья Гавриловна Хренина, будучи у меня, хвалила ваш лекарский талант. Приходилось иметь дело с мозолями?

Хм! Неожиданно…

– Разумеется, ваше высокопревосходительство? Кто нуждается в моей помощи?

– Я.

– Разрешите взглянуть?

– Извольте.

Барклай встал, вышел из-за стола и присел в кресло. Поморщившись, стащил сапог с правой ноги, размотал портянку и повесил ее на голенище. Все ясно. Генералы не носят портянок, но раз дошло дело до них, ситуация серьезна. Подойдя ближе, я присел и, подняв ногу генерала, исследовал пятку. М-да… Сухая мозоль, причем, крупная. Не улыбайтесь, на редкость гадкая штука. Сухая мозоль имеет ножку, которая прорастает в мягкие ткани. Представьте гвоздь с широкой шляпкой, который вбили вам в ногу. При попытке наступить, он впивается в мышцу, вызывая боль. Даже в нашем времени это может стать проблемой. Но там мозоль удаляется легко. Специальный пластырь, тот же Салипод, приклеиваешь сверху, пару дней носишь, а потом вытаскиваешь этот размякший гвоздь. Но иногда ножку приходится высверливать…

– Давно это у вас, ваше высокопревосходительство?

– Где-то с месяц как беспокоит.

Мозоль свежая. Это хорошо: ножка не успела прорасти глубоко.

– Мне понадобятся горячая вода, поташ, уксус, бинт и тонкая кожа для пластыря, – сказал я. – Ничего этого с собой нет: не знал, для чего меня зовут. Разрешите сходить?

– Не нужно, – ответил Барклай. – Принесут – Яков Васильевич распорядится. А пока оставьте меня, господа, – дел много.

Он намотал портянку на ногу, воткнул ее в сапог и вернулся к столу. Мы с Виллие вышли из кабинета. В приемной тот подозвал слугу – молодого мужчину, маячившего в уголке, отдал ему необходимые распоряжения, а затем взял меня за локоток.

– Идемте, Платон Сергеевич! Побеседуем, пока нужное принесут.

Попал! Сейчас начнет спрашивать, где и у кого учился, поплыву. Понятия не имею, в каких современных университетах Европы обучают медицине, не говоря о фамилиях профессоров – не интересовался в своем времени. Мы зашли в какую-то комнату с креслами, похоже, курительную (об этом говорили пепельницы на низком столике).

– Присаживайтесь! – предложил Виллие. – Можете курить. Я такой привычки не имею. Вредная она, грудь сушит.

– Согласен, – кивнул я. – Но иногда курю – успокаивает. Сейчас не буду.

– Тогда расскажите о медицине во французской армии, – начал Виллие, после того как мы разместились в креслах. – Что полезного можем у них позаимствовать?

– Ничего, – ответил я.

Он посмотрел на меня удивленно.

– Организация медицинской помощи у них скверная, хирурги оставляют желать лучшего[85]. Очень много ампутаций, которые не всегда показаны. Делают их варварски. Например, раздроблена кисть, а руку отнимают по плечо. Очень много раненых умирает. Слышал, что французы начали создавать специальные санитарные роты, но с их устройством незнаком.

– М-да, – вздохнул Виллие. – Я рассчитывал услышать от вас дельное, потому и напросился на встречу, узнав, что Михаил Богданович пригласил врача, служившего у французов. Ему вас Хренина хвалила. Уверяла, что вы имели успех в лечении раненых егерей. Мол, никто из них не умер.

– Это правда.

– Не поделитесь секретом исцеления?

– Охотно. Антисептика.

– Что? – удивился он. – Гм! Попробую определить. «Анти» – против, «септикус» – гниение. Так?

– Да. Самым тяжким последствием ран является их последующее гниение, так называемый «антонов огонь». Вызывают его микроскопические существа, которые окружают нас повсеместно. Разглядеть их можно только в микроскоп. Попав в рану, они размножаются и убивают раненого. Задача лекаря – не допустить этого.

– Никогда не слышал о подобном! – изумился Виллие.

– Это новейшее открытие. Француз Николя Аппер придумал способ сохранять продукты длительное время. Для этого мясо и другую провизию помещают в банки из стекла или железа, кипятят в соленой воде, после чего закрывают и запаивают крышки. Пища в банках не портится месяцами. Подробно метод описан в труде Аппера «L’art de conserver toutes les substances animales et végétales», опубликованном в 1810 году. Прочитав его, я задумался. Если мясо в банках не гниет, значит, и человеческую плоть можно уберечь. Пришел к выводу, что нежелательный процесс вызывают какие-то мельчайшие существа, невидимые человеческим взглядом. Их открыл голландец Левенгук еще 150 лет назад.

– Извините, но верится с трудом.

– Простейший пример. В русской армии строго смотрят за гигиеной. Заставляют солдат ходить в бани, менять рубахи, мыть руки перед едой. Для чего?

– Помогает уберечься от болезней.

– Вот! – поднял я палец. – У французов иначе – не любят они мыться. Оттого у них огромные небоевые потери. В армии Бонапарта поголовный понос, от которого люди мрут тысячами. Возникает вопрос: отчего грязнули болеют, а чистюли нет? Не потому ли, что последние смывают с себя этих вредных существ? Я провел опыты, используя микроскоп. Брал смывы с грязной и чистой кожи. И что же? На грязной коже мельчайших существ оказалось не в пример больше. Как сделать, чтобы они не нанесли вреда, попав в рану? Я стал проводить эксперименты. Следовало найти способ убить вредные существа, не применяя кипяток, поскольку в таком случае лечение хуже болезни.

– И? – подобрался Виллие.

– Спирт, уксус, кипяченая и остуженная вода или хотя бы вода с солью. Последнюю применяют и сегодня. Они по-разному воздействуют на вредные существа, которые я назвал бактериями от латинского слова bacteria. По форме многие из них похожи на палочки. На первом месте по эффекту спирт, но лучше применять все вместе. Промыть рану остуженной кипяченой водой, обработать кожу вокруг нее спиртом, наложить повязку из прокипяченных и высушенных в чистом месте турунд, булетов и пилот[86]. Хирургам перед операцией следует обязательно мыть руки с мылом и протирать их спиртом. Инструмент тоже кипятить или хотя бы помыть и подержать в спирту.

– Уверены? – засомневался Виллие.

– Проверено практикой. Я использовал этот метод у французов, применяю и здесь. Везде великолепный результат. С чего, иначе, я стал личным лекарем маршала?

– А говорили: нечего перенять! – упрекнул меня Виллие. – Французы применяют эту вашу антисептику, а мы – нет.

– Не применяют, – покрутил головой я.

– Отчего? – удивился он.

– Я не стал публиковать результаты опытов. Французские коллеги, видевшие мое лечение, посчитали его шарлатанством. Дескать, нашелся выскочка, которому повезло вылечить маршала, но его метод – ересь. Я не стал их разубеждать. Пусть убивают своих пациентов – нам же легче.

– Вы жестокий человек, Платон Сергеевич! – покачал головой Виллие. – Лекарю так нельзя. Он должен лечить всех, в том числе раненых противников.

– А я лечил. Знаете, как отблагодарили? На пути из Могилева меня догнали вюртембергские гусары. Ударили саблей по голове, – я указал на шрам на голове, – и обобрали до нитки. Их не интересовало: лекарь я или кто другой. Они даже ничего не спросили. И вы хотите, чтобы я их лечил?

– Не все ж такие, – возразил Виллие.

Ответить я не успел – в курительную заглянул знакомый слуга.

– Все доставил, ваше превосходительство! – сообщил с порога.

– Идем! – предложил Виллие. – Не следует заставлять командующего ждать.

В кабинете Барклая я рассмотрел доставленные слугой ингредиенты, нашел их годными и попросил принести таз. Налил в него горячей воды, разбавил холодной и растворил горсть кристаллов поташа.

– Снимите сапог с больной ноги и попробуйте, – предложил генералу. – Не горячо?

Барклай переместился в кресло и снял сапог. Я поднес таз. Он попробовал воду пяткой и кивнул:

– Терпеть можно.

– Тогда опустите ногу в воду и ждите, пока не остынет.

– Подайте мне вон ту стопку бумаг, – попросил он, указав на стол. – Не следует терять время.

Немец! Что скажешь? Я подчинился.

Пока Барклай принимал ножную ванну, я достал из сумки скальпель и воткнул его лезвием вниз в пузырек со спиртом. Виллие следил за моими манипуляциями с любопытством.

– Будете срезать? – спросил вполголоса.

– Бесполезно, – ответил я. – Корень останется в ноге, и мозоль снова вырастет. Попробую определить ее подвижность.

Он кивнул, и мы замолчали. Тишина в кабинете нарушалась только шорохом бумаг, который Барклай, прочитав, откладывал на придвинутый к креслу столик. Наконец, он посмотрел на нас.

– Остыла, – сказал сухо.

Я подошел к нему, забрал у подскочившего слуги полотенце и аккуратно промокнул влагу со ступни. А что? Такому человеку, как Барклай и ноги помыть не унизительно. Слуга тем временем унес таз. Я взял скальпель и осторожно поддел им размякшую шляпку мозоли. Поддается, хотя пока сидит крепко. Неплохо. Отрезав ножницами от принесенного бинта кусочек, я сделал из него салфетку, смочил ее уксусом, накрыл куском кожи, затем приложил этот компресс к мозоли и туго прибинтовал.

– Походите так, ваше высокопревосходительство! – сказал Барклаю. – Вечером приду посмотреть. Получится – удалю мозоль, нет – повторим компресс. Иногда на это уходит несколько дней.

– Желательно побыстрее, – буркнул генерал. – У меня много дел.

– Приложу все старания! – заверил я.

– Не задерживаю вас, господа! – сказал Барклай.

Мы с Виллие поклонились и вышли. В коридоре он взял меня под локоть.

– Не желаете служить у меня, Платон Сергеевич? Чин я вам выхлопочу: коллежского регистратора[87] для начала. Что скажете?

Неделю назад, получив это предложение, я бы подпрыгнул от восторга. Но с тех пор многое изменилось. На гражданской или, как говорят здесь, статской службе потомственное дворянство дается, начиная с VIII класса. Зубы выпадут, пока выслужишь. А вот офицеру достаточно получить самый низший чин прапорщика.

– Благодарю, ваше превосходительство! – поклонился я. – Для меня честь служить под вашим началом, но вынужден отказаться.

– Почему? – удивился он. – Не устраивает чин? Попрошу у государя больший. Я, знаете ли, не последний человек при дворе. Если эта ваша антисептика даст результат, можно и об ордене похлопотать. А это потомственное дворянство[88].

Соблазнительно, но… Военный лекарь – это, прежде всего, хирург. И вот тут я облажаюсь. Одно дело вытащить пулю из ноги или зашить рану, но мало-мальски серьезная операция – и Руцкий поплыл. Легенда рухнет. И вот тут уже не орденом, а каторгой пахнет. Не любят здесь обманщиков. Хотя, где их любят?

– Извините, ваше превосходительство, но успел сродниться с егерями. Для меня они стали семьей, которую не хочу покидать.

– У меня бы вы принесли большую пользу Отечеству, – укорил Виллие.

– Сомневаюсь, ваше превосходительство, – возразил я. – Главное я вам поведал. Введите антисептику практику – и спасете тысячи жизней. Вам за это памятник поставят – при жизни.

– Почему мне, а не вам? – сощурился он.

– Одно дело рассказать, другое – сделать. Вы и без того заслужили статую от благодарной России, антисептика только подымет ее постамент.

– Умеете вы льстить! – засмеялся Виллие. – Хотя слышать приятно. Я и вправду не жалею трудов на медицинском поприще, но это не всегда замечают. Жаль, что отказались, но настаивать не буду. У меня к вам просьба. Могли бы составить меморандум об этой вашей антисептике? Она меня чрезвычайно заинтересовала.

– Буду рад.

– Благодарю! Как напишете, немедленно присылайте. Я остановился у купчихи Поповой в особняке рядом с домом губернатора.

Он протянул мне руку, которую я с радостью пожал. Везет мне! Такими людьми рукопожатый. Рассказать кому в своем времени – умерли бы с зависти. Хотя, вернее, покрутили бы пальцем у виска.

Вернувшись, я не застал в доме Спешнева. Со слов Пахома, их благородие, попив чаю, отправились в родной полк – доложиться командиру и получить указания. Похоже, что в идею летучего отряда на базе роты штабс-капитан не верил. Я только плечами пожал. Пахом накормил меня чаем с белой булкой, причем булка оказалась свежей и очень вкусной. Спросив у денщика, где Синицын, я отправился искать фельдфебеля. Тот нашелся у конюшен, где занимался инспекцией состояния лошадей. Завидев меня, Синицын прекратил распекать фурлейта, чем он рьяно занимался, и направился навстречу.

– Здравия желаю, Платон Сергеевич! – сказал, подойдя ближе. – За деньгами пришли? Идемте, они у меня не здесь.

– Не за тем, Аким Потапович! – ответил я. – Хотя от денег не откажусь – потратился вчера.

– Слыхал: лекарства и струмент лекарский купили? – кивнул фельдфебель. – Будете егерей пользовать?

– Кого же еще? – пожал я плечами.

– Возместим из артельных денег, – заверил Синицын.

– Не нужно. Я по другому делу, Аким Потапович. Требуется грамотный человек с красивым почерком. Начальник медицинского департамента Военного министерства попросил бумагу составить о лекарских делах. А пишу я как курица лапой.

И еще не знаю современной орфографии: все эти яти, еры и прочие ижицы.

– В роте лучший почерк у меня, – сказал Синицын. – Для его благородия бумаги завсегда составляю. Так что извольте.

– Спасибо, – поблагодарил я.

Показав напоследок кулак в чем-то провинившемуся фурлейту, фельдфебель повел меня к себе. В доме первым делом вручил толстую стопку ассигнаций. Я пересчитал – тысяча двести двадцать пять рублей. А неплохо расторговались! Я стал раскладывать деньги на три стопки, но Синицын остановил.

– Это все вам, Платон Сергеевич!

– Как? – изумился я.

– Помимо золота и часов оружие продал, – пояснил Потапыч. – Десять сабель и пятнадцать пистолетов – из тех, что покрасивше. В оружейную лавку зашел, спросил купца. Тот, как услыхал, прямо вцепился. В городе военных полно, оружие многие спрашивают, да и статские интересуются. У купца весь товар разобрали. Хотел забрать у меня все, но я отказал: что-то надо интендантству отвезти, – вздохнул фельдфебель. – Генералы-то сабли с пистолями видели.

По его лицу было видно, что последним обстоятельством он весьма огорчен.

– Неприятностей, от того, что продал, не будет?

– Кто эти сабли и пистоли считал? – махнул он рукой. – Интенданты их тому же купцу переправят. Ворье! Часть пистолей егерям раздал. На себе не носить нужно – мы теперь конные.

«Надолго ли?» – хотел сказать я, но промолчал. Не знаю, что скажут Спешневу в полку, но Мыша я не отдам. Он хоть и немецкая скотина, но полезная. Еще и повозкой обзаведусь – деньги есть. Хватит с меня пеших маршей!

Диктант много времени не занял. Синицын писал медленно, старательно выводя пером аккуратные буковки с завитушками, но и я не стал растекаться мыслью по древу. Кратко перечислил самые необходимые меры – пусть хоть это внедрят. Вспомнив, что местные скальпели имеют костяные и даже бархатные ручки (это ж сколько заразы на них скапливается!), в пункте про кипячение инструмента добавил «по возможности», указав, что держать их в спирте перед применением обязательно. Когда Синицын закончил, я сложил лист втрое, как принято в этом времени, и поручил фельдфебелю доставить бумагу по указанному адресу. На том и расстались.

Обедал я в одиночестве – Спешнев не явился. То ли получал «цэу» от командира, то ли загулял с однополчанами. Деньги у него есть: Синицын сообщил, что свою долю штабс-капитан забрал еще утром. Похлебав щей и заев их кашей, я поблагодарил хозяев и собирался вздремнуть, но не тут-то было: во дворе нарисовался очередной посыльный. Медом тут для них намазано, что ли?

– Их сиятельство князь Багратион желают вас видеть! – сообщил незнакомый мне офицер и добавил вполголоса: – Гитару захватите, господин лекарь. От адъютанта слышал: песнями вашими интересовались.

Блин! То мозоли им выводи, то песенки пой. Скоро танцевать заставят. Тут сведения стратегической важности, а из меня шута делают.

Офицер отконвоировал меня к уже знакомому особняку, но завел не в кабинет, а в большой зал, посреди которого стоял накрытый белоснежной скатертью стол, уставленный блюдами и бутылками. Вокруг сидели люди с эполетами и орденами на груди. От их блеска у меня зарябило в глазах. Все ясно: Багратион устроил обед для своих генералов и, угостив боевых товарищей, решил побаловать их музычкой.

– Проходи, Руцкий! – сказал командующий после моего приветствия. – Присаживайся.

По его знаку лакей подал мне стул.

– Донесли, что вчера в ресторации пел о героях Фридланда и Прейсиш-Эйлау, – продолжил командующий. – Хвалили. Мы хотим послушать. Так, господа?

Он обвел взглядом генералов. Те закивали.

– Приступай! – кивнул Багратион.

Я кивнул и положил пальцы на струны.

– Вы, чьи широкие шинели, напоминали паруса…

Слушали меня молча. К окончанию песни я увидел, как влажно заблестели глаза у сидевшего напротив генерала. Кто это? Раевский, Васильчаков, Колюбакин? Не знаю. Мне поаплодировали, правда, «браво!» не кричали.

– Это тот самый лекарь, который служил у маршала Виктора и советовал не искать Бонапарта в поле, а готовить Смоленск к обороне, – сказал Багратион, когда хлопки стихли.

– Французский подсыл! – буркнул генерал с завитыми кудрями и единственный из присутствующих с усами. Кавалерист[89].

– Думай, о чем говоришь, Василий Дмитриевич! – возмутился Багратион. – Крест на его шее видишь? Вчера лично повязал. Я, что, по-твоему, шпионов награждаю?

– Не подсыл, так обожатель узурпатора, – не сдался генерал. – Все равно не наш.

– А то, что он песню, которая русских офицеров прославляет, сочинил – это как? – нахмурился Багратион. – Ведь сам? – посмотрел на меня.

– Так точно, ваше сиятельство, – соврал я.

– Если наш, пусть про казаков споет! – ответил кудрявый и победно подкрутил ус. – Тогда и поверю.

Теперь ясно: Иловайский. Командующий отрядом казаков во 2-й армии.

– Что скажешь, Руцкий? – посмотрел на меня Багратион.

– Специально для героя Фридланда, Шумлы и его отважных казаков, – поклонился я.

Я увидел, как поползли вверх брови на лице Иловайского. А то! Это не про Дон-батюшку ныть. Врач, который на станции скорой помощи работал, сочинил.

Упоминание шашки я благоразумно опустил. Оружие казака в этом времени – сабля, шашку примут на вооружение много позже. К окончанию песни Иловайский стал прихлопывать ладонью по столу в такт мелодии, от чего стоявший у его тарелки бокал с вином подпрыгивал и норовил упасть.

– Любо! – закричал после того как я смолк. – Вот что, Петр Иванович! Отдайте мне этого певуна!

– Что значит: отдайте? – возмутился Багратион. – Он, что, крепостной? Между прочим, сын князя Друцкого-Любецкого. Бастард, потому и фамилия сокращенная. Да и что ты будешь с ним делать, Василий Дмитриевич?

– Как что? – удивился Иловайский. – Коня дам, саблю, в сотню определю.

– В седле княжич, как собака на заборе. О саблю твою порежется или коню уши отрубит, – сообщил Багратион под смех генералов. – Руцкий хоть и отменный боец, но в пехоте. Еще более полезен этим, – генерал постучал себя пальцем по лбу.

– Тогда так!

Иловайский встал, подхватил так и не упавший бокал с вином и подошел ко мне. Я вскочил.

– Прими, княжич, из моих рук, – генерал протянул мне бокал. – И не держи обиды. Пришлю к тебе казака – пусть слова спишет. По сердцу мне твоя песня!

– За победу русского оружия и погибель супостата! – провозгласил я, приняв бокал. Осушив, жахнул о пол. Жалобно зазвенели, разлетаясь, осколки стекла.

– Любо! – одобрил Иловайский. – Теперь вижу, что наш. Еще про казаков споешь?

– Про кавалеристов, – предложил я.

– Давай! – согласился он.

И я дал. Покончив со своим небогатым репертуаром, встал и поклонился:

– Больше песен нет, ваше сиятельство. Не сочинил еще.

– И без того потешил, – улыбнулся Багратион. – Так, господа?

Генералы закивали.

– Тогда разрешите откланяться.

– Погоди! – остановил князь. – Скажи при всех: нам не стоит искать встречи с Бонапартом?

– Зачем? Он сам придет. Я не генерал, ваше сиятельство, и даже не офицер. Но даже мне ясно, что лучше встретить неприятеля за каменными стенами, чем в чистом поле. Смоленск не раз преграждал путь врагам к Москве, пусть и Бонапарт обломает об него зубы.

– Не велика честь отсидеться за стенами! – буркнул Иловайский. – То ли дело в поле!

Он сделал жест, будто рубит саблей.

– Разрешите, ваше сиятельство? – посмотрел я на Багратиона. Тот кивнул. Я повернулся к Иловайскому.

– Мало толку сгинуть в поле, если враг затем пройдет по нашим трупам к Москве. Честь в том, чтобы нанести ему поражение или заставить топтаться у Смоленска. Бонапарту все равно конец. Начав войну с Россией, он совершил самую большую ошибку в своей жизни. Скоро мы выбросим его за пределы Отчизны, а затем пойдем на Париж. И вот тут пригодятся солдаты, которых сбережем от напрасной гибели.

– Ишь, какой прыткий! – хмыкнул Багратион. – Мы в Смоленске стоим, а он о Париже говорит.

Генералы засмеялись.

– Будут наши казаки поить коней из Сены! – упрямо сказал я. – Помянете мое слово, ваше сиятельство.

– Иди! – махнул рукой Багратион. – Певун…

Я поклонился и вышел. Вот и поговорили…