ГЛАВА 2

На следующее утро я давала своему взводу мастер-класс по расправке подушек. Вообще-то я на Земле получила среднее педагогическое образование, но ни дня не работала по специальности, а устроилась в большой мебельный магазин на необременительную должность расправщика подушек, зато этой профессией я владею на высшем уровне. Есть теперь чем похвастаться перед сослуживцами. Правда, боюсь, мне тут больше понадобится мое педагогическое образование, с этим контингентом непуганых добровольцев.

— Вот так должны выглядеть ваши постели в течение всего дня. На кроватях днем не сидеть и не валяться. Нас тут наверняка долго держать не будут, и мы должны использовать каждую минуту для того, чтобы учиться воевать.

— Простите, какая связь между красиво заправленными постелями и умением воевать? — с тонкой издевкой спросил один из вчерашних "разведчиков", красавец с бравой гусарской внешностью.

— Ваше имя?

— Фей Суржик.

— Рядовой Фей Суржик, — поправила я его, — Вий Суржик ваш родственник?

— Мой отец, — ответил парень.

Ясно. Мир тесен — его отец, начальник безопасности в правительственной резиденции на Тауине, разгребал последствия того нападения на посла Зинтага, за которые я и получила свою боевую медаль и лейтенантские погоны. За последствия, а не нападение. Меня Вий Суржик, по — моему, считает просто не очень умной блондинкой, и явно донес это понимание до своего сыночка.

— Так вот, рядовой, сообщаю вам и всем остальным, раз и навсегда. В армии есть определенные порядки, и все они наполнены глубоким смыслом. Вот только сомневаться в этой их наполненности рядовым не рекомендуется. Вслух, во всяком случае. Иначе вместо солдат мы получим группу философов, которых враг перестреляет, несмотря на все их умные мысли.

— И все-таки, если можно, один-единственный раз, на примере кроватей, покажите нам этот глубокий смысл, чтобы мы уверились в этом и в дальнейшем уже не рассуждали, — продолжал измываться Фей.

Я вытянулась, воткнула руки в боки и уставилась на него. Все затаенно ждали и явно были на стороне Суржика. Наш выход, Шушпанчик.

— Представьте, рядовой — вы вошли на пару минут днем в казарму и захотели отдохнуть. Перед вами две кровати — одна красиво заправленная — я показала на результат своего труда, — а вторая — неряшливо.

Я показала на другую кровать, небрежно прикрытую тонким одеялом и продолжила:

— На какую из них вы захотите ненадолго присесть?

— На эту, конечно, которая заправлена неряшливо, — усмехнулся Суржик, — ведь красиво заправленную потом долго поправлять придется.

— Верно. А если все кровати будут красиво заправлены, вы станете на них плюхаться днем для короткого отдыха? Или вспомните, что нам надо использовать каждую минуту, чтобы учиться воевать?

— Если усесться на мягкую кровать, то скоро и вставать не захочется, — пропищала Пульха, — наоборот, захочется лечь.

— Правильно, рядовой Семуши. А еще неряшливость окружающего пространства расхолаживает и понижает тонус, бодрость и дисциплину. И в результате, исключив все промежуточные звенья нашего рассуждения, мы видим что? Мы видим, что плохо заправленные кровати мешают нам учиться воевать. Поэтому всем сейчас приказываю заправить свои постели, выровнять кантики матрасов и красиво расправить подушки, как на этом образце. Я проверю, и у кого будет некрасиво, сомну постель и заставлю все переделывать снова.

Потом был завтрак, после которого я учила своих подопечных стирать одежду. Вручную. Оказалось, лагерные прачечные с монструозными стиральными агрегатами стирают только казенное — постельное белье и полотенца, а свои личные вещи солдаты стирают сами. И, конечно, никто из цивилизованных сардовцев и тауинцев не умел этого делать. Они как бараны на новые ворота смотрели в мыльне на ребристые стиральные доски, металлические корыта и большие бруски коричневого мыла.

— Наливаешь горячую воду. Мочишь свою вещь и мыло. Кладешь вещь на доску и как следует натираешь мылом, а потом трешь вещью по доске. Опять мочишь и опять трешь…

Наша казарма снаружи, подобно новогоднему убранству в моем родном мире, обзавелась веревками, на которых сушились постиранные шмотки, закрепленные расщепленными прутиками, включая исподнее всех не представленных друг другу мужчин и женщин. Е-мое, а если б не я — они бы тут что, грязью зарастали? Ринкс, сволочь, где обещанный сержант? Почему офицер тут только и делает, что "мочит и трет"?

Сержант появился после обеда, когда я отчаялась объяснить своим подопечным, как нужно строить нужник, простите за тавтологию. Потому что сама я ни разу своими руками ничего сложнее башенки из кубиков не строила, а эти цивилизованные неженки еще и не видели как строит кто-то другой, умели работать только со строительной пеной, и то не все, а пара человек.

Выглядел сержант классически. Здоровенный дядька. Мускулы — во. Кулачищи — во. Морда — во. В смысле, словно топором вырубленная. Глядя на него, все немного оробели, даже гусаристый Фей Суржик. Сержантская глыба надвинулась на нас, так напоминающих мне Клиффорда с моим коллегой Мертвым душем, пытающихся собрать диван из разрозненных дощечек и реечек.

— Что тут городите? — спросил он.

Мда… Голос у него тоже — во. Грубый и громкий.

— Туалет нужно построить, — ответила я.

— А тот что, за…али уже?

Я вздохнула. Ну хотела же сержанта с боевым опытом — получите, распишитесь. И не морщитесь от грубых словечек, вы на войне, а не на светском приеме.

— Нет, нам просто нужен отдельный туалет для женщин-военнослужащих.

— Ясно, — сказал сержант, — ты и ты. Берете доски, складываете рядом на такую ширину и сбиваете по периметру вот так…

Я на радостях построила взвод в линеечку и мы почтительно ждали, пока сержант освободится и оборотится к нам передом, чтобы познакомиться. Он оборотился, с сомнением и презрением оглядел моих вояк и гаркнул:

— Я — сержант Заной. Обращаться ко мне — господин сержант.

Я стояла на шаг позади Заноя и слушала его ор, намертво вдалбливающий в солдат правила армейского обращения, как песню. Красавец, спаситель наш.

— Я командую — всем выполнять. Ты не будешь говорить. Ты не будешь думать.

Так их, Заной, так, голубчик. А то ишь — объясни им глубокий смысл заправки кроватей.

— Руки по швам, ноги вместе, грудь вперед, живот назад, подбородок опустить, смотреть прямо и не дышать. Не дышать, сказал.

Скоро мои солдаты будут любить меня, как родную мамочку, с таким-то сержантом. Заной назначил двух старшин в каждое отделение и велел отрабатывать построение в колонну по два под их командованием, а сам вопросительно обернулся ко мне. Я пригласила его в свой кабинет, он же спальня, он же гостиная, он же закуток. Там достала стаканчики из походного набора и щедро плеснула нам коньяку из фляжки. В смысле — ему щедро, а себе — символически.

— Таисия Айнэнэнай, — сказала я.

— Криг Заной. Включен в состав вашего взвода бессрочно.

— За что ж тебя так? — вырвалось у меня.

— Не поладил с этой тыловой крысой, — он кивнул в сторону штаба, — с Ринксом.

— Ну и славно. Со мной, надеюсь, ты поладишь. Потому что это не ты меня, а я тебя буду слушаться… Ну, не очень явно для солдат, конечно.

— Майор сказал, вы все — смертники и неумехи. Жертвы, которых выдавили из себя Тауин и Сарда, чтобы показать, что они якобы помогают нам в войне, а на самом деле — ничем не помогают, даже оружия настоящего не дают. Пока что я не увидел, что он не прав.

— И тем не менее, он не прав, — почему-то обиделась я за цивилизованные миры, — Все солдаты здесь — не мобилизованные по приказу, а добровольцы. Их мотивация — достичь максимальных успехов на этой службе, чтобы вернуться и продолжить жизнь, опираясь на эти успехи. Понимаешь — не просто выжить, как мечтают другие призванные в армию рядовые. И они готовы обучаться воевать для этих целей. У большинства из них — воспитание и образование, развившее их умственные способности. Да, это воспитание пока не подходит к здешним реалиям. Но они готовы подстроиться. Не просто готовы, а хотят этого. Кстати, физически они все крепки, за своим здоровьем в развитых мирах люди следят хорошо.

— А вы сами? — спросил Криг, и я поняла смысл его вопроса.

— А я… как раз мобилизована по приказу, — слегка рассмеялась я, — но у меня тоже есть одно нужное тут качество. Я люблю побеждать. Прежде всего в том, что считаю для себя важным… или просто интересным.

— А эта война для вас — важная, интересная или ни то, ни другое?

Я помолчала. Просто не думала над этим. Чего я хочу, если честно? Я хочу выжить и вернуться. То есть той мотивации, о которой я так славно расписывала сейчас Заною, у меня нет. Я даже не могу сравниться с местными мобилизованными, они хоть воюют за свою землю или за идею.

— Я буду воевать за себя, сержант. За свою жизнь и за свое самоуважение, которое диктует не подвести людей, отданных мне в подчинение по воле здешнего майора.

— Не самая плохая мотивация, как вы это называете, — пожал плечами сержант.

— Но мне нечему учить моих сослуживцев. Постройка туалета, стирка и заправка постелей — дело, конечно, нужное, но я даже не видела местного оружия, я не знаю, как здесь воюют. Вернее, как вообще воюют. Вся надежда — только на тебя, Криг Заной. Мы будем воевать так, как нас этому научишь ты.

Сержант не расправил гордо плечи, но и не опустил их согбенными под непосильным грузом предстоящей работы. Мне это понравилось. Он слегка почесал ухо и сказал:

— Сегодня продолжим построения, завтра с утра — полоса препятствий, после обеда — стрельбище. Там увидите оружие, которым нас снабдило межмировое содружество.

Слова об оружии он произнес так, будто ему хочется плюнуть. Неужели майор Ринкс прав, говоря о том, что цивилизованные миры по факту вовсе не помогают Зинтагу, а только создают видимость? А как же Клиффорд, который сейчас устанавливает тут связь с инфополем? И я сама себе ответила: А это просто частный проект. Зинтаг поставляет что-то нужное на Тауин. Я же сама присутствовала на этих переговорах, в которых участвовали главы нескольких тауинских родов, каждый со своим интересом.

— Ладно, — сказала я, — если на данный момент ничего срочного для обсуждения у нас нет, идем, проведаем качество построения в колонну по два.

Строиться парами наш взвод уже научился, и сержант погнал всех легким бегом вокруг увешанной разномастными труселями казармы.

— Нужна бодрая песня, — сказал он мне, — для марша и для такого бега.

— Что ты можешь предложить? — спросила я.

— В моем бывшем отряде хорошо бегали под песню про двух веселых б…дей, — пожал плечами сержант.

— Спой мне, хочу услышать мелодию.

Заной гыгыкнул, пристроился впереди бегущей колонны и громко запел… Ну, в общем, да. Приводить я вам слова этой песни не буду, хотя там и нет ничего на плюс восемнадцать. Просто с языка Зинтага, который все мы изучили в результате комплексной инъекции прививок от болезней и наноботов, обучивших нас местной речи и обычаям, на русский язык та песня переводится не в рифму и не в стихотворном ритме.

Я вернулась к себе, достала листок бумаги с карандашом и стала сочинять песню-речевку примерно на тот мотив, как про тех двух веселых дам. В результате моих мучений, плагиата земных шуток и изподвывертов собственного сознания родился шедевр, достойный лучших образчиков песен моего знакомого по прозвищу Кореш, который я постараюсь сейчас для вас перевести на русский язык, сохранив стихотворный вид.

Потом я отдала чистовик этой песни сержанту и велела сделать ее нашей походно-беговой, взяв с него клятву, что о моем авторстве никто не узнает. Он невозмутимо принял написанное и отправился разучивать песню с нашим отрядом.

И вот сижу я у открытого окна, подперев рукой щеку, как красна девица в расписном терему, и благостно слушаю, как звонко да заливисто мои солдаты выводят вслед за запевалой, громогласно оглашающим замерший в изумлении лагерь:

— Кто там завыл, как голодный упырь? — возмущенно гаркнул сержант, — отставить петь в голос.

Я обиделась и закрыла окно. Ну и ладно, не буду подпевать, раз никому не нравится.