ГЛАВА 6. Встречи, расставания и день рождения леди

Дни шли один за другим, как им и положено, а если оглянуться назад, лучше сказать — бежали, нет — летели. В Развалинах отпраздновали Новый Год, с пирогами, подогретым вином и медовым сбитнем, с горой жареного мяса, с большим костром, который горел во дворе весь день, и, конечно, с музыкой и танцами. Музыка была своя — сыновья Меридиты играли на дудках, и получалось у них очень ладно. А уж плясали, конечно, все, даже Граф разок вышел в круг — примета такая, хоть немного, насколько сил хватит, а нужно сплясать в такой праздник.

На Новый Год еще все ходят в гости, но в Развалинах веселились только свои — гостей не ждали, а нежданные не завернули на огонек. Барон Корренжи в знак внимания прислал бочонок вина, телегу дров и кабанью тушу, все пригодилось как нельзя лучше: вино выпили, причем Граф сам поднял чашу за здоровье барона, мясо съели, а дрова пошли в праздничный костер.

И где-то теперь цирк Бика, у какого новогоднего костра рокочет бубен хозяина, танцует Милда, показывает свои немудреные трюки медведь Вудуду? Эдин по ним скучал. Хоть бы ненадолго свидеться…

В Вердене, конечно, развернулась большая ярмарка, Эдин с Якобом и Аллиель ездили туда верхом. Было весело. Они купили несколько поленьев и бросили их в огромный праздничный костер на площади, потом зашли в храм, зажгли светильник на алтаре. В храме по поводу праздника было людно. Эдин поискал глазами старуху-нищенку — не нашел.

И цирк в Верден приехал, как же иначе, стоял на рыночной площади напротив праздничного костра — большой, богатый, незнакомый. Яркий разноцветный шатер из желтых, зеленых и красных полотнищ издалека был виден, так и притягивал взгляд — мимо не пройдешь.

— Якоб, мы ведь зайдем? — сразу загорелась Аллиель, — ну, пожалуйста!

У шатра как раз зазывала был в бубен, крича, что представление начнется вот-вот. Когда-то и Эдин этим занимался, и Дик, а вообще, они с братьями-акробатами часто тянули жребий, кто будет зазывать сегодня, а кто-завтра…

— Почему бы нет, леди, — согласился Якоб. — По виду, так цирк должен быть неплох.

Странно Эдину было сидеть в цирке зрителем. И почему-то сердце билось чаще от этого своего, привычного, на которое теперь можно было смотреть со стороны. Соскучился?..

Он и смотрел не так, как другие зрители, потому что многое сам умел и прекрасно знал, в каком месте начинает опасно ходить под ногой туго натянутый канат, как нужно правильно раскачать трапецию. Он будто сам это переживал — совсем не то, как если бы просто смотреть.

Как зрители смотрят — это отдельный разговор. Бывает, красивый пустяк принимают грохотом аплодисментов, а когда за этим идет что-то на самом деле затейливое, трудное — жалкие хлопки от тех, кто понимает. А понимает мало-мальски лишь тот, кому самому приходится не только посиживать в кресле, гоняя слуг с поручениями. Смешнее всего, когда какая-нибудь богато разряженная леди на все, что ей ни покажи, лишь снисходительно кивает, лучась самодовольством, а заставь её саму пройти не по канату даже, а по широкой доске, невысоко поднятой — будет визжать, хвататься за что попало и звать на помощь…

Аллиель оказалась замечательным зрителем, то и дело восхищенно ахала и хлопала в ладоши. И когда ученая собака складывала и вычитала в пределах двадцати, и когда огромный чернобородый детина ловко кидал ножи в цель. Хотя почему-то здешний метатель человека у цели не поставил. А зря, успех был бы много больший. Что касается собаки — все просто, собака, конечно, считать не умела, просто дрессировщик щелкал чем-то в кармане. И таем он не был, иначе ни к чему щелкать, просто мысленно давал бы собаке команды лаять. Эдин щелчков, как и зрители, не слышал, он понял это, потому что услышал собаку — изнутри услышал, как тай. И еще подумал — может, раздобыть смышленого пса и тоже сделать такой номер? И почему только раньше не догадался?

Потом на круг вышел здоровяк в зеленом костюме, рыжий, бородатый и почти квадратный, с тремя огромными литыми гирями, которые поставил в ряд и предложил желающим попробовать сдвинуть или хотя бы качнуть. Желающие, разумеется, нашлись и не преуспели, после чего сам рыжий принялся жонглировать гирями, словно они были, по меньшей мере, деревянными. Вглядевшись в лицо рыжего, Эдин чуть не подскочил. Он его помнил, это был знакомец мамы, навещал её когда-то в цирке Бика.

Когда номер силача закончился, на круг выбежали танцовщицы в длинных оборчатых юбках, а Эдин тихонько встал, радуясь, что сидел на скамье с краю — можно незаметно уйти.

Он обошел ряды зрителей и нырнул за кулису, никто не остановил. С одной стороны здесь было множество закутков, отгороженных пестрыми, латаными тканевыми ширмами, так же, как в любом цирке, и если бы рыжий нырнул в этот тесный лабиринт, искать его было бы непросто. Но Эдину повезло, рыжий просто сидел на табурете недалеко от выхода и не спеша пил что-то из чашки. Эдин подошел. Силач взглянул на него, особенно не удивляясь, этак вскользь и сквозь.

— Да, сударь.

— Прости, имени твоего не знаю. Ты помнишь Виолику? Из цирка Бика?

Вот теперь рыжий посмотрел внимательно.

— Я Гвен. Чего ты хочешь?..

— Я её сын.

Рыжий, кажется, не сильно удивился.

— А, вот оно что. Вырос, значит, — он протянул Эдину руку для пожатия. — А это что такое? — широким жестом он показал на одежду Эдина, на короткий меч у него на поясе.

— Это я служу у одного лорда… временно, — не придумалось ничего лучше.

— А… тогда понятно, — протянул рыжий Гвен. — А про Виолику я знаю, что нет её больше. Мир ее памяти, хорошая была девочка. Светлая. А так-то ты где, у Бика всё?

— У него, конечно.

— А значок уже получил? Нет пока? — он нашел взглядом правое запястье Эдина, на котором ещё не было знака Цирковой гильдии. — Бик, конечно, не так уж и плох, но и не настолько хорош, чтобы за него всю жизнь держаться. Получишь значок — уходи.

— Это да, я понимаю, — быстро согласился Эдин. — я про маму спросить хотел. Что ты знаешь о ней, что помнишь? Мне бы хоть что-нибудь. Она в тюрьме была, мне сказали — это же неправда?

— А, вон оно что, — протянул рыжий и опять посмотрел на него изучающе. — Ну, я-то про Виолику тебе много не скажу, парень — не знаю. Не слишком интересовался, да и к чему было в душу лезть? А совет дам. Про город Лисс слышал? Запомни, Лисс. Это туда, к востоку, — он махнул рукой, примерно обозначив направление. — Неподалеку от города замок баронский, тоже Лисс называется. Там нужно спросить госпожу Лейту Рени, супругу начальника замковой стражи. Она из наших, из цирковых. Но тебе не она, а ее матушка нужна. Вот у неё про мать и расспроси, она её с детства знает. Я ей от Виолики письма передавал, и после тюрьмы этой они, знаю, виделись. А что до тюрьмы — была она там, да. Только не от того, что злодейка и воровка. Бывает так, что выхода нет, вот и приходится через себя идти. Понял?

— Понял, — кивнул Эдин.

Значит, всё-таки это правда, про тюрьму.

— Ты так-то на круге с чем работаешь? — силач смерил его заинтересованным взглядом.

— Фехтовальщик. Дерусь на мечах, с сеткой, ножи бросаю немножко, из лука стреляю…

— А… И давно работаешь с этим? — поднял бровь Гвен. — Так это хорошо. И денежно. Да вот хоть бы и к нам приходи, или еще куда, многие возьмут. Вызовы на пари, конечно, не принимаешь, мелковат пока, ну да это дело времени…

— Вызовы не принимает, — подтвердил как из-под земли возникший Якоб, кладя руку Эдину на плечо. — А так он уже ничего. Я его учу. Мир тебе.

— А, Якоб Страшный! — вдруг обрадовался Гвен, пожимая руку Якобу, — так я ж знаю тебя, видел! Помнишь, в Гардане, на большой ярмарке три года назад? А с парнем мы, оказывается, давненько знакомы, только я его последний раз вот таким видел! — он показал на локоть от земли. — С тобой-то он не пропадет, да. Так вы у местного лорда, значит. Неплохо. А почему на время? Насовсем, что ли, не берет? Это тебя-то? В цене не сошлись? — он захохотал.

И Эдин прыснул. Про прозвище Якоба он уже как-то слышал, но чтобы вот так, в лицо назвали — первый раз. И какой же Якоб страшный, если на то пошло?..

— Разольем быстренько по маленькой, за встречу, — предложил рыжий Гвен. — А то приезжайте вечером, в таверне посидим, поговорим, нам тут стол накрывают. А..?

— Хорошо бы, да не выйдет вечером, — отказался Якоб, — давай сейчас, на двоих.

Эдину он сказал:

— Ступай, за леди присмотри, негоже её одну оставлять.

Что ж, Эдин уже узнал, что хотел. Замок Лисс возле города Лисса. Ему нужна матушка Лейты Рени, теща начальника замковой стражи. Не забыть бы…

Гвен принес чашки и медный кувшинчик с пряным подогретым вином, разлил. Они удобно устроились на низких табуретах, молоденькая девушка-танцовщица принесла на блюде нарезанные пироги, с мясом и яблоками.

— Отличное вино, — похвалил Якоб. — Что ж, хорошей вам работы, хороших сборов!

— И тебе чтобы везло, — подхватил Гвен.

Поговорив о том о сем, Якоб перешел к тому, ради чего, собственно, и согласился пить «по маленькой».

— А ты, Гвен, мать моего парня как хорошо знал?

— Замуж звал её, — грустно вздохнул Гвен, — не раз, и не два. Эх… Со мной бы она горя не знала.

— Постой-ка. А парню ты не отец, случаем?

— Нет. Был бы отцом, другой бы разговор был. Я его первый раз двухлетним увидел, или что-то вроде того.

— Говорили люди, что Виолика у лорда какого-то жила, он вроде бы отец. Не знаешь, кто такой?

— Я про лорда и слышу-то первый раз…

После Нового года время неотвратимо двинулось к весне. С каждым днем всё больше света, солнце выше, дни длиннее, а небо голубей и ярче. А жизнь оставалась прежней. Тренировки — куда же без них. Прогулки верхом — Аллиель научилась неплохо ездить. Раз в неделю охота с Якобом — в Развалинах всегда хватало мяса, потому что кабанов в округе водилось достаточно, а охоту барон Корренжи разрешал немногим. Ещё шахматы, книги, вкусная еда, которую готовили на кухне под надзором Меридиты, растопленные камины в спальнях каждое утро и каждый вечер, а в комнате графа огонь не гас никогда. Эдин давно уже решил для себя, что вряд ли Граф такой уж бедняк, каким желает казаться для посторонних. Даже, скажем так, совсем не бедняк. Сытость и тепло всегда и для всех — это дорогого стоило. Эдин уже успел узнать, во время зимних переездов с цирком, когда отогреться удавалось лишь изредка, что в небогатых баронских замках ближе к весне никто не благоденствует, включая семейство барона, а дрова — они стоят недешево. Здесь же… Довольство, хоть и без малейшего намека на роскошь, требует больших расходов, чем роскошь напоказ.

В один из дней в начале весны Меридита принялась готовить нечто невиданное: торт из взбитых яиц с кремом и вареньем. Эдин такое раньше только видел, издали, а попробовать даже не рассчитывал когда-либо в близком будущем. И это помимо прочего, жаркого с овощами, например — обед планировался парадный. На вопрос Эдина, что бы это значило, Меридита лишь руками всплеснула:

— Как же! День рождения нашей маленькой леди!

То есть, Аллиель в этот день исполнялось двенадцать. Ровно через год она сможет стать фрейлиной королевы.

Праздник получился простым, и, наверное, вовсе не таким, какой полагался бы для графской дочери: в кухне накрыли длинный стол, выставили на него приготовленную снедь и все вместе вкусно поужинали. Огромный торт Меридиты, поданный в последнюю очередь, был вкусен, как мечта, Эдин даже порадовался, что не слишком налегал на всё остальное. Граф сидел во главе стола, Аллиель по правую руку от него, Меридита по левую. Но сначала все по-очереди поздравили Аллиель, многие дарили ей подарки — шелковые ленты, косынки, пояски и кошельки, куски ткани, а Меридита вручила изящные башмачки из мягкой кожи на каблучках.

— Меридита, ты ее балуешь, — усмехнулся Граф. — Милая, вам позволяют носить такое в монастыре?

Однако его подарок тоже не годился для монастыря, это был короб, в котором лежало платье, шелковое, голубое с белым и бежевым. Аллиель восхищенно ахнула, а Эдин подумал, что его ожерелье очень подойдет к такому наряду. Тем более что никто сегодня ещё не подарил ей украшение, даже самое пустяковое.

Позже Аллиель постучала в его дверь, как раз когда он достал ожерелье и сам собрался подняться к ней. Аллиель была на себя не похожа, потому что в новом платье, и её волосы, обычно заплетенные в простую косу, теперь уложили и украсили лентами — не иначе, потрудилась одна из служанок. Такая Аллиель вдруг показалась Эдину совсем другой, далекой и незнакомой, и гораздо старше.

— Я тебе нравлюсь? — подобрав юбки, она крутанулась на каблуке новых башмачков.

— Да, очень нравишься, — ответил Эдин совершенно искренне, — только юбка слишком длинная, не споткнись.

Аллиель вздохнула.

— А говоришь, что нравлюсь! И тут же — про юбку!

— Ну и что? Длинная же. Подшей немного, ты и так каждый день шьешь.

— Нельзя ее сейчас укорачивать, — опять вздохнула Аллиель. — Я ведь не завтра начну носить это платье, в монастыре такое не надевают. Это если к тете ехать, не раньше осени. А до осени я могу и вырасти еще немного, как считаешь?

— Можешь, конечно, — признал Эдин. — У меня для тебя тоже есть подарок, вот, смотри.

Он вытряхнул из мешочка ожерелье и протянул ей на ладони.

Аллиель замерла.

— Это мне? От тебя?

— Тебе, конечно. От меня.

Он развернул ожерелье.

— Это цветы виолики. Тебе нравится? Мою маму звали Виоликой… в общем, мне бы очень хотелось, чтобы ты это носила.

— Спасибо, Эдин, — Аллиель то ли вздохнула, то ли всхлипнула. — Оно мне очень нравится. Так нравится, что даже сказать не могу, как! Помоги надеть, а?

Эдин надел ожерелье на шею Аллиель, застегнул крошечный замочек. Ему тоже нравилось. Вещичка была, может быть, не слишком драгоценной, но красивой — определенно.

— Отец никогда не покупал мне ничего такого, — сказала Аллиель. — А все мамино забрали в королевскую казну.

— Почему же ты его не попросила? — удивился Эдин. — Он бы наверняка купил, если бы знал, что ты хочешь.

— Нет, — девочка качнула головой. — Не купил бы. Он не покупает ненужные вещи, совсем. Знаешь, мне очень приятно, что память о своей маме ты отдал мне. Я буду её очень беречь. Ты ведь обещал быть мне братом, помнишь? А теперь ты еще больше мне брат, правда? Расскажи о своей маме!

— Я тебе ничего не обещал, — заметил Эдин с улыбкой. — Сама все выдумала. А моя мама, она… она была замечательной. Она…

Его прервал резкий стук в дверь, и появилась Меридита.

— Леди Аллиель, почему вы тут?!

Должно быть, в честь особого дня голос Меридиты был не грозный, а почти ласковый, зато заданный вопрос — тот же самый.

— Леди Аллиель, его светлость ждет вас внизу. И все мы ждем, спускайтесь скорее, дайте на вас полюбоваться!

— Пошли! — Аллиель потянула Эдина за руку.

Граф действительно ждал, сидел в кресле посреди коридора, а домашние столпились вокруг. При виде Аллиель все захлопали в ладоши.

— Девочка моя, — Эдин мог бы поклясться, что глаза Графа влажно заблестели.

— Аллиель Кан, наследница Вердена, — продолжал Граф торжественно, — в каком бы мире ни пребывала сейчас ваша прекрасная мать, она видит вас и гордится вами. И я, ваш отец, тоже вами горжусь.

— Ах, отец! — Аллиель бросилась ему на шею, действительно чуть не наступив на длинный подол; Граф обнял её и прижал к себе.

— Сегодня здесь должен бы быть бал, моя девочка, — сказал он негромко. — Но это у тебя еще впереди, даже не сомневайся.

Аллиель вдруг рассмеялась.

— Вот бы и сегодня хоть чуть-чуть потанцевать! Отец, неужели совсем нельзя?

— Можно, — решил Граф. — Виллен, и вы, парни, доставайте свои дудки. Выбирай кавалера, Аллиель.

Все расступились, освобождая место, а коридор, к счастью, и в самом деле был не узкий. Аллиель подошла было к Эдину, но тот, густо покраснев, помотал головой и отступил — он не умел танцевать так, как это делают на балах. Положение спас Якоб, он шагнул к Аллиель и церемонно ей поклонился.

— Окажите честь, моя леди.

— Да-да, Якоб Лаленси, кто, если не ты, — улыбнулся Граф.

Аллиель подала Якобу руку, и они закружились под немного нестройную музыку, издаваемую тремя дудками. Наверное, это был не слишком изысканный бальный танец, раз такая музыка для него годилась. Одна рука Аллиель лежала на плече Якоба, другой она придерживала слишком длинный подол.

Меридита прослезилась от умиления, но это не помешало ей ворчать:

— Ах ваша светлость, ваша светлость. Чтобы в таком наряде тут танцевать, надо было приготовиться, пол щетками вымыть. Долго ли красоту испортить? Графине вон, вы помните, для выездов дорожку ковровую стелили до кареты.

— Прекрати, Меридита, — махнул рукой Граф.

Ожерелья на шее Аллиель никто как будто не заметил, к немалому облегчению Эдина.

Уже на следующий день Меридита, то и дело смахивая слезы с ресниц, принялась укладывать вещи Аллиель — той, оказывается, пришла пора уезжать в свой монастырь. А Эдин-то думал, что Аллиель еще побудет в Развалинах, до прихода тепла, по крайней мере. Аллиель тоже не казалась довольной.

— Одно радует — это мой последний год в монастыре, — сказала она Эдину. — Отец или тетя оставили бы ещё, но ты же сам слышал — королева…

— Ага, а король сразу примется подыскивать тебе женихов из числа своих шутов? Чтобы уже отделаться поскорее, раз угораздило надавать обещаний.

Кто знает, почему ему хотелось быть злым?

Аллиель побледнела, уставившись на него разом заблестевшими глазами. Эдин ожидал, что она обидится и убежит, он бы не стал задерживать, и прощения просить тоже не стал бы — всё ведь правильно сказал. Крепких телом девушек в тринадцать лет уже замуж выдают. Правда, Аллиель взрослой пока не кажется, но ведь еще целый год впереди.

Она не рассердилась и не убежала, и Эдин спросил, желая загладить недавнюю резкость:

— Так ли уж плохо в этом твоем монастыре?

— Ничего хорошего, — она опустила глаза. — Там все девочки из знатных семей. Я всегда была самой бедной… иногда мне что-то давала тетя. Хоть мы все носим одинаковые платья, все равно… ну, ты понимаешь! И вечно кто-то шептался за спиной, пальцами показывали — дескать, это Аллиель Кан, та самая. Иногда специально приезжали, чтобы на меня посмотреть, как на зверушку. Меня ведь заперли в этой школе, чтобы я не сбежала… то есть, чтобы меня не увезли родственники. Да они бы и не стали, зачем им рисковать? А отец, чтобы забирать меня сюда, поклялся честью, что не станет препятствовать королю исполнить обещание.

— Король просто сумасшедший. Делать ему нечего?

— Нельзя так говорить! Ведь королю предсказано, что неисполнение обещаний приведет к бедствиям в государстве!

— Да помню я, помню. Только пусть бы он выполнял другие, важные обещания, а то прицепился к тебе, как клещ. Говорю же, сумасшедший.

— Нигде, слышишь, никогда этого не говори! — возмущенно закричала Аллиель. — Обещай мне! А ну как услышат — попадешь в темницу за измену королю!

— Ладно, не буду, — буркнул Эдин. — Вот что — окажешься ты в королевском замке, думаешь, там по-другому будет? Не будут на тебя глазеть и пальцами показывать? Будут еще больше. Лучше уж монастырь, по-моему!

Что-то не получалось у него утешать Аллиель.

— Я все равно выйду замуж за знатного лорда, — девочка вскинула подбородок. — Я Аллиель Кан, наследница графства Верден.

— Удачи, — пожелал Эдин, — только не забывай, всё твое графство теперь — только старый пергамент в сундуке твоего отца.

Аллиель глубоко вздохнула, словно собираясь разразиться гневной тирадой, но Эдин ее опередил, продолжив:

— Я говорил, что не хочу на тебе жениться, да? Это верно. Мне когда-нибудь будет нужна добрая женушка, а не вредная гордячка с титулом, пусть и такая красивая, как ты! — выпалил он, как по писаному.

Вообще-то, он давно не считал её такой уж врединой. Да и Аллиель услышала не совсем то, на что упирал Эдин, и тут же с удовольствием уточнила:

— А я красивая? Правда?

— Ну кто бы спорил? — вздохнул он, — ты же в зеркало заглядываешь иногда? Да красивей тебя я точно еще не встречал. Ты мне нравишься, очень. Ты всем нравишься, наверное.

Аллиель метнула ему довольный взгляд из-под вздрогнувших ресниц. Ох ты ж, как она это! У Эдина даже сердце ёкнуло, и он продолжил уже другим голосом:

— Так вот, мне, вообще-то, не нужна такая жена. Но если тебе не понравится шут, которого выберет король, или лорд, которого раздобудет королева, мы сбежим в мой цирк и поженимся. И получится, что обещание короля исполнится. Хотя я не шут, а просто циркач, король не поймет разницы и будет доволен. Хорошая идея, как считаешь?

Аллиель могла бы сказать, что очень ей нужны такие одолжения! Но она лишь посмотрела ему в глаза.

— Эдин! Я решила. Я выйду замуж за лорда, даже если он мне очень не понравится. Я просто не должна уронить чести отца, ты понимаешь? Я сделаю все, чтобы стать хозяйкой замка!

— Удачи! — снова пожелал Эдин, потому что больше сказать было нечего. — То-то твой отец спит и видит такую честь, — добавил, не удержавшись.

Вот и поговорили.

Нет, они не поссорились. Наоборот, теперь невольно стремились проводить время вместе: лазили по донжону и башням, даже обнаружили новый потайной ход в стене, который привел как раз к секретной двери в библиотеке. Ещё они играли в шахматы, в которые Аллиель, вообще говоря, не умела толком играть, пытались вместе читать, ездили верхом. Они, кажется, за последние дни так много успели, и еще больше не успели! Но что же тут поделаешь?

На третий день с утра на главный двор Развалин въехали две кареты в сопровождении всадников: дочка какого-то лорда тоже возвращалась в школу, и дочь графа Вердена любезно подбирали по пути. Аллиель была готова, она и накануне была готова. После недолгого прощания с отцом и слугами она села в карету, а Эдин с Якобом вскочили верхом на лошадей, чтобы проводить обоз до Вердена. Они, не сговариваясь, оделись во все самое лучшее, и оружие взяли красивое — чтобы маленький эскорт Аллиель выглядел достойно. Эдин ехал рядом с каретой со стороны Аллиель, и то и дело весело с ней переглядывался, а другая девочка с огромным любопытством разглядывала его из глубины кареты, это было занятно. «Старик» Якоб, похоже, не удостоился такого внимания.

Перед расставанием Аллиель на минутку выскочила из кареты и повисла сначала на шее у Якоба, потом Эдин обнял ее и легонько поцеловал в щеку.

— До свидания, сестренка.

Он это громко сказал, все услышали. Якоб хмыкнул. Ну, маленький розыгрыш, подумаешь. Они решат, что у Аллиель откуда-то взялся брат. Шутка! В конце концов, она ведь всегда может объяснить, что это не так — если захочет.

Эдин запоздало пожалел: почему Аллиель не поехала с ними верхом? А у Вердена пересела бы в карету. Когда он на обратном сказал об этом Якобу, тот рассмеялся:

— Ну, как же. Если бы она красовалась тут в амазонке на породистой лошади за триста ленов, меньше была бы похожа на бедную сиротку. А Графу это важно.

Вернувшись в Расвалины, Эдин сразу зашел к Графу. Тот сидел в своем кресле у камина и читал, как чаще всего и бывало. Увидев Эдина, старик закрыл книгу, не забыв положить между страниц закладку.

— Хочешь поговорить?..

— Граф, как долго я ещё пробуду здесь? — спросил Эдин.

— Примерно месяц или немного больше. Бик сообщит, когда твой цирк прибудет в Верден. А что, тебе уже надоело с нами? Соскучился?

— Нет, Граф, не надоело. Но соскучился…

Пожалуй, он действительно соскучился. По Милде и акробатам, по медведю, да по всем, в общем. Здешняя сытая и вольготная жизнь была хороша, кто спорит, но жить только так — скучно. А теперь и Аллиель нет.

Старик задумчиво смотрел на него и улыбался.

— Я прикинул план наших занятий на этот последний месяц. Тебе следовало бы лучше разобраться в истории, и, знаешь ли, в торговле. Это обширная тема, без нее никак.

— В торговле, Граф?.. — удивился Эдин.

— Именно. Здесь речь не о том, чтобы держать лавку на рынке. Я подумываю о негоциантской школе, хотя и не хочется отпускать тебя надолго. Нам с тобой осталось так немного времени, мой мальчик.

— О негоциантской школе?..

— Именно так. В Гринзале. Увы, в Кандрии нет действительно хороших школ для людей твоего сословия. Тебе следует изучить философию, риторику, искусство переговоров, это помимо негоциантского дела, конечно. Нужно научиться вести беседу правильно и сколь угодно долго, уметь склонять собеседника на свою сторону. У тебя хороший ум, непосредственность, врожденная способность сразу схватывать суть. Это все как драгоценные камни, которые требуют шлифовки. И ещё есть ряд полезных предметов, танцы и фехтование, скажем. В последнем, пожалуй, ты преуспел — Якоб Лаленси хорошо постарался. Но все равно, нельзя останавливаться. Ещё морское дело — что скажешь?

Эдин только пожал плечами, сказать было нечего. Морское дело, негоциантское — слова и не более.

— И что важно, в Гринзале тебе не будет мешать отсутствие дворянства. Скорее наоборот. Ты удивишься. Друг мой, это пока лишь размышления, — Граф похлопал его по руке. — Тебе скоро четырнадцать, сможешь стать полноправным членом Цирковой гильдии. Что бы мы ни решили, тебе придется каждый год по четыре месяца проводить в своем цирке, чтобы сохранить членство в гильдии. Его тебе потерять нельзя.

— Граф, да я ведь сам не знаю, когда именно мне исполнится четырнадцать… — заметил Эдин, словно это было важно.

— Нестрашно. Бик ведь этой весной собирался вводить тебя в гильдию?

Да, Бик об этом говорил. Хотя, пожалуй, если бы не Граф, Эдин долго бы дожидался от хозяина этой милости, года два, может быть, а то и все три.

— Граф, я стану шутом короля Герейна? — спросил Эдин прямо.

— Полагаю, что так, — подтвердил тот спокойно, — только позже, ты не готов пока. Знаешь, ведь редко какой циркач откажется от службы у короля, верно?

— Да, Граф. Никто не откажется.

Это благородному нет чести быть шутом, а циркачу — совсем даже неплохо, и жалованье хорошее, как говорят. Откажется тот, кто побоится — не справиться, не понравиться, да не каждого и возьмут на эту работу! А он, пожалуй, скорее из тех, кто не справится. Ну не шут он!

Эдин так и сказал:

— Вряд ли я смогу быть шутом, Граф. Я не всегда умею быть смешным, и не люблю, и хорошие шутки мне редко приходят в голову! Я циркач, но не шут…

— Об этом не беспокойся, — ответил Граф без тени сомнения, — думаешь, все королевские шуты смешны и остроумны? Как бы не так. Шут может говорить что угодно, и все станут покатываться от смеха, просто потому, что так полагается. А уж если ты иногда сможешь удачно пошутить — совсем хорошо. Ты циркач, артист, многое умеешь, этого достаточно, поверь.

Эдин кивнул, то ли соглашаясь, то ли нет.

— К тому же, — добавил граф, — я прошу тебя служить у короля лишь до замужества Аллиель. На следующий день после ее свадьбы ты больше не шут, причем неважно, за тебя она выйдет замуж или нет, — Граф улыбнулся. — Ну что, пока согласен?

— Да, Граф, — сказал Эдин.

Он был согласен. Потому что…

Потому что он много чего еще сделал бы ради Аллиель Кан. Только не спрашивайте, почему…

И для Эдина пришло время собирать вещи и прощаться с Развалинами. На вопрос, что ему разрешается взять с собой, Граф ответил:

— Что хочешь. Твоя комната и впредь останется твоей, найдешь в ней всё, что оставишь.

Меридита уложила ему сумки: белье, рубашки, штаны, пару новых камзолов, жилеты — суконный и шелковый. И куда столько белья? Лето ведь будет, тепло. Впрочем, что хорошо — в цирке любая одежда сгодится. На круг можно хоть в королевском горностаевом плаще выйти, все решат, что бутафория, шутка. Хотя, королевский плащ — перебор, конечно.

Собирая Эдина, Мередита опять сопела и хлюпала носом, и принялась давать ему советы — что и как делать, и как часто менять рубашки. Эдин со всем согласился, поблагодарил и все, что надо, пообещал — чего её волновать зря. Потом Якоб по-тихому переложил все, кое-что вынул, кое-что добавил, и пообещал купить в городе легкий плащ и обувь на лето, и дюжину платков — у Эдина они долго не держались. На косой взгляд мальчика только усмехнулся:

— Привыкай. Ты уже примерил личину молодого лорда, упражняйся дальше. Будешь лордом, который за какими-то бесами ездит с цирком, но тем не менее нос вытирает платком, и никак иначе. Ясно?

— Ясно, — не стал спорить Эдин.

Как будто он против то и дело менять рубашки, спать в чистой постели и носить при себе платок. Только вот что: это нетрудно и даже приятно, когда вокруг тебя бегает толпа слуг, а если приходится все делать самому? Иногда, конечно, удается задобрить Милду или Вильену — чтобы постирали…

Как раз в это время Граф заболел. Он чаще лежал в своей спальне, чем сидел у камина, совсем перестал выходить на улицу, его подолгу бил кашель, а однажды Эдин заметил алые пятна крови на платке, которым старик зажимал рот. А тут уже любому понятно: кто начинает харкать кровью, долго не живет.

Должно быть, Эдин изменился в лице, потому что Граф, откашлявшись и убрав платок, мягко ему улыбнулся:

— Это ничего. У меня есть хорошее лекарство. Что поделаешь, мое здоровье осталось в замке Эйль. Но раньше времени не умру, ни в коем случае.

И действительно, когда прискакал вестник из Вердена с сообщением, что цирк Бика прибыл в город, Графу уже стало лучше.

Перед отъездом он позвал Якоба и вручил ему тяжелый серебряный перстень и небольшой листок плотной бумаги, на которой в столбик были написаны имена, всего пять. Якоб быстро пробежал глазами: рядом с каждым именем имелось пояснение, что за человек и где его искать. Начинался список с маркграфа с далекой окраины, заканчивался главой банкирского дома в Лире.

— Это мое старое кольцо, — пояснил Граф. — А это люди, которые не откажут тебе в помощи, если увидят мое кольцо. Я надеюсь. Кто-то из них — мои друзья, с кем-то у меня дела. Видишь, они живут в разных областях Кандрии, и всегда найдется тот, кто будет к тебе ближе меня.

— О чем речь, Граф, и какого рода помощь мне может понадобиться? — уточнил Якоб.

— Уж не знаю, — покачал головой старик, — но я беспокоюсь, Якоб Лаленси. Беспокоюсь без особенных причин — старею, должно быть, а может, это мой Небесный Покровитель желает меня предостеречь. Я беспокоюсь с тех пор, как мальчик поговорил с той глупой нищенкой в Вердене. Лучше бы он не забивал себе голову ерундой.

Эдин чуть позже тоже зашел к Графу — попрощаться.

— Мальчик мой, я не выйду тебя проводить, — сказал тот, — боюсь, что утренний морозец мне пока не полезен.

Старик все еще выглядел изможденным, но взгляд его вновь стал ясным и бодрым.

— Вам лучше, Граф? — Эдину хотелось услышать.

— Да, мой мальчик. Говорю же, еще некоторое время я не стану умирать, не беспокойся, — Граф улыбнулся. — Хоть сам я не колдун, но тот, кто готовил для меня лекарство, определенно в этом что-то смыслит. Расставляй шахматы, сыграем напоследок.

Эдин расставил фигуры, взяв себе «темных». И выиграл.

Он поздно спохватился, уже когда мат «светлому» королю был близок, и торопливо стал перестраивать позицию, чтобы уступить победу Графу — тот ведь болен, стоит ли его огорчать, пусть даже такой малостью, как шахматный проигрыш?

Это было зря, Граф все понял. Он вернул на место ладью, которой собрался было сделать ход, откинулся на подушку и беззвучно рассмеялся.

— Вот я и дожил до того дня, мальчик, когда ты стал поддаваться мне, уважая мою старость!

— Нет, Граф, не старость, — Эдин смутился, — я просто… Простите, Граф…

— Да ничего страшного. Играй. Только без лукавства, понятно? Играй, как ты умеешь.

И Эдин выиграл.

Потом Граф помолчал, вертя в пальцах одну из пешек — думал о чем-то, и наконец сказал:

— Думаю, надо объяснить тебе кое-что. Сам ведь я тоже слукавил однажды. Но только однажды — самый первый раз.

— Граф?..

— Да-да. В тот самый первый раз я помог тебе выиграть. Но я не ожидал, что ты тут же выиграешь по-настоящему, потому что второй раз ни в коем случае не намерен был проигрывать. А ты догадался, пусть и несколько дней спустя. Не могу не похвалить твою наблюдательность, даже если понимание пришло не сразу — я старый лис, который умеет дурачить. Я горжусь тобой, Эдин.

Значит, так? Эдин был сбит с толку, и, пожалуй, расстроен. Или разочарован — так правильнее?

— Но разве вы тогда не дали мне слово, Граф?

Продолжая улыбаться, старик покачал головой.

— Ты помнишь дословно, что я говорил? Мое слово Конрада Кана, которое можно приравнять к клятве чести, не касалось твоего первого выигрыша, только последующих. А насчет первого, разумеется, я сказал тебе неправду, за что теперь прошу прощения. Прощаешь меня?

Не поднимая головы, Эдин кивнул.

— Конечно, Граф. Я понял. Спасибо вам.

— Понял? Я и не сомневался, — старик вздохнул. — Знаешь, это хороший способ кого-то чему-то научить — помочь незаметно, чтобы человек был уверен, что справился сам. Потом он действительно начинает справляться сам, я убеждался неоднократно. В случае с тобой это сломало некий барьер у тебя в душе, и всё удалось быстрее, чем я ожидал. И это отлично. Разумеется, я мог бы ни в чём не признаваться, но хочу, чтобы ты знал и умел всё, что я умею и знаю. И этот маленький трюк в том числе.

— Я понял, Граф.

— Тогда давай прощаться, — глаза старика смотрели тепло. — Хорошего тебе лета, мой мальчик.

Как и ради отъезда Аллиель, все обитатели Развалин собрались во дворе, чтобы пожелать Якобу и Эдину хорошей дороги. Что ж, каждый приезд и отъезд были событиями в этом маленьком мире, где Эдин успел стать своим. Хотя и тот, оставленный, трудный мир мишуры и дешевого блеска, тоже влек к себе — что ни говори, было время соскучиться.