Глава 24. Врата Надежды.

К поместью Волконских мы подкатили на восьмые сутки. Будь на то моя воля, домчались бы и раньше, но граф упрямо останавливался в каждой богом забытой деревушке, словно испытывал наше терпение, заодно инспектируя собственные владения. Двух зайцев одним выстрелом, как говорится. Впрочем, ликовать ему не приходилось. Всего три поселения, не считая моей первой обители, а проблем – как на минном поле. И ведь решали, черти бы их драли!

Телега, изнывая от скрипа колес, замерла на гребне холма. Перед нами, словно призрак из сказки, возник дубовый терем графа, вцепившийся корнями в пригорок, где последние сугробы робко прятались в жухлой траве. Граф Волконский, словно сокол, первым выпорхнул из телеги, одернув камзол, расшитый серебряной вязью. Его взгляд, печальный и отстраненный, скользнул по терему. Резные наличники, прочерченные временем, казались кружевом, сотканным из теней. Высокие слюдяные окна тускло отражали мартовское небо – блеклое, словно акварель, выцветшая под солнцем. Двускатная крыша, покрытая дранкой, тихо плакала талой водой, оплакивая ушедшую зиму. У парадного крыльца, утопая в весенней распутице, одиноко стояла колода для объездки коней – её бока изранены, словно сама земля пыталась затянуть её в свои объятия. Из трубы вился дымок, не густой, как в крестьянских избах, а тонкий, словно граф экономил дрова, копя тепло для будущих балов, которых, похоже, не будет.

Внизу, у подножия холма, жались друг к другу избы, словно испуганные зверьки. Соломенные крыши, посеревшие от сырости, проседали под гнетом прошлогоднего мха. Из подклетей струился едкий дым – топили «по-черному», словно время здесь остановилось век назад. Меж изб вилась тропа, превратившаяся в непролазное месиво из снега, навоза и грязной воды. У колодца, обложенного камнями, тронутыми сединой инея, толклась баба с коромыслом – ведра, словно маятники, отсчитывали ритм её проклятий. За покосившимся хлевом, где хрипела корова, двое мужиков колдовали над сохой, обрубая топором промерзшую древесину. «К весне готовься, а то графский приказчик кости пересчитает», – ворчал старший, сплевывая на рукав заскорузлой рубахи. Возле крайней избы детишки, закутанные в латанные тулупы, тыкали палками в проталину – выковыривали первые побеги мать-и-мачехи, чтобы выменять на горсть муки у графской кухарки.

С холма ветер доносил аромат графского мыла – розовая вода смешивалась с дымом дубовых поленьев. Внизу же царил смрад кислой прели и мокрой шерсти. Но даже здесь, в этой грязи и нищете, теплилась жизнь: из-под плетня выполз кот, жмурясь от яркого солнца, а в луже у коновязи уже копошились жуки-плавунцы, словно кем-то оброненные медные монетки. Графский терем молчал, словно заброшенная крепость, а деревушка гудела, словно растревоженный улей: кто-то рубил лучину, кто-то переругивался из-за ведер, кто-то затянул под нос тягучую песню о том, как «весна придет, да холсты на реку понесет».

– Добро пожаловать в моё… царство, – голос графа звучал с иронией, сквозь которую пробивалась тень сомнения. – Дом предков, как видите, пережил не одну зиму. А там – деревня. Ваше новое пристанище. В доме… небезопасно. Стены имеют уши, а слуги — языки. Лучше, чтобы ваши чудеса оставались тайной, пока мы не разберёмся со всем.

Я, машинально вытирая ладонью грязное слюдяное окно телеги, присвистнул. Его взгляд, словно рентген, высвечивал все изъяны: трещину в фундаменте терема, прогнившие ставни, лужи талой воды у крыльца. Алексей молча спрыгнул на землю, пальцы машинально нашарили потертый ремень с аптечкой. Его глаза, натренированные вылавливать симптомы, уже подмечали бледность графа, дрожь в руках – и явно не от холода.

– В деревне вас поселят. Место найдется, – граф махнул рукой в сторону изб, где баба с коромыслом, замершая у колодца, сверлила нас взглядом. – Там и обживайтесь. А вы, – он повернулся ко мне, – мастер на все руки… Справитесь? Переделать, улучшить… – Жест графа охватил и терем, и покосившиеся хлева. В его голосе прозвучало что-то похожее на надежду.

Я щелкнул языком, окидывая взглядом избу с провалившейся крышей, где детишки ковырялись палками в грязи.

– Справимся, – я похлопал по карману, где покоился мой верный кинжал. – Только гвоздей дайте. Или хотя бы разрешите самому их ковать?

Граф фыркнул, но уголки губ дрогнули в слабой усмешке.

– Гвозди будут. А вас, – он кивнул Алексею, – позову позже. Моя Анна… – Глаза графа внезапно потухли, словно в них погасили свечи. Он резко оборвал фразу, нервно поправил перчатки. – Сегодня вы обустраиваетесь. Завтра начнём.

Алексей молча кивнул. Его взгляд уже сканировал обстановку:

– Колодец с ржавым ведром. Дым из труб – слишком густой для марта. Что с Анной? Коклюш? Туберкулез?

– Вперед, – граф хлопнул в ладоши, и возница дернул поводья. Телега медленно поползла вниз, к избам, где мужики у сохи застыли, словно окаменевшие пни.

Я, свесив ногу с телеги, жевал стебелек прошлогодней травы.

– Нам тут как… раввинам в церкви, – пробурчал я. – Технологии каменного века.

Алексей достал из кармана антисептик, незаметно протер руки.

– Главное – не подхватить заразу. Видел их инструменты? Деревянные лопаты. Железо – дороже жизни. Без аномалии здесь долго не протянуть.

У первой избы, где крыша напоминала прогнувшуюся спину старика, телега остановилась. Из подклета вылез мужик в портах, заплатанных вкривь и вкось.

– Батюшка-граф прислал, – прокричал возница. – Место им!

Детишки, перемазанные грязью, затихли, словно по команде. В их глазах читался немой вопрос: «Эти в черном – новые надсмотрщики? Колдуны? Или просто смертники?»

– Обживайтесь, – сказал Алексей, ступая в хлюпающую грязь. Его сапог на мгновение озарился голубоватым светом – сканер из 2317-го уже вовсю работал. Голубоватый луч сканера был невидим для чужих глаз — настройки маскировки делали его похожим на солнечный зайчик. Но он знал: через минуту мы получим полную карту бактерий в этой луже.

Алексей достал из аптечки мини-дрон, замаскированный под жука, моя разработка из последних остатков будущих технологий. В его задачи состояло исследование образцов на наличие патогенов. Жук взлетел, сливаясь с тусклым светом.

Мужик, оглядев нас с нескрываемым подозрением, почесал в затылке.

– Место, говоришь? Ну, коли барин приказал… В избе у Егоровны спросите. Она старая, хворая, много места не занимает. Аль у Прохора. Давно помер, так и стоит хата пустая, только крыша прогнила. Сами выбирайте.

Мы кивнули, не вступая в пререкания. Я уже оценивал состояние ближайших построек: гнилые бревна, плесень, отсутствие вентиляции. Алексей про себя отмечал: «Егоровна, Прохор… высокая вероятность респираторных заболеваний и паразитарных инфекций. Без аномалии здесь долго не протянуть».

Я спрыгнул с телеги, отряхнул полы плаща. Детишки шарахнулись в сторону, словно воробьи от брошенного камня.

– Ну что, братцы-кролики, покажете хату Прохора? Или у Егоровны самим спросить?

Один из мальчуганов, самый смелый, робко указал на покосившуюся избу на краю деревни.

– Там… там страшно. Говорят, Прохор помер не своей смертью. Черти замучили.

Я ухмыльнулся.

– Черти – это к нам. Пошли, покажем им, кто в доме хозяин.

Мы направились к указанной избе, детишки же, переглянувшись, поплелись следом на почтительном расстоянии. Деревня, надо сказать, выглядела жалко. Избы покосились, заборы прогнили, а в воздухе витал запах запустения и безнадеги. Видать, не сладко жилось тут людям. И как тут не поверить в чертей, когда сама жизнь словно высасывает силы?

Подойдя к избе, мы остановились. Дверь была приоткрыта, а изнутри тянуло сыростью и гнилью. Окна заколочены досками, словно кто-то пытался запечатать это место от внешнего мира.

– Ну что, братцы-кролики, кто со мной? – спросил я, обернувшись к мальчишкам. Те лишь сильнее прижались друг к другу и отрицательно покачали головами. – Ладно, шучу, спасибо, что показали дорогу. А теперь бегите к мамкам.

Детишки смотрели на нас, как на призраков. Интересно, они видят в нас спасителей или новых господ? В их глазах читался голод — не только физический, но и голод по надежде.

Я толкнул дверь и вошел внутрь. В избе Прохора пахло сыростью и тленом. Сквозь дыры в крыше пробивались лучи мартовского солнца, высвечивая танцующие пылинки. Обстановка была более чем скромной: лавка, стол, покосившийся лежак. В углу валялись остатки прогнившей соломы – видимо, вместо матраса. В углу валялся обрывок иконы с выколотыми глазами — видимо, кто-то пытался защититься от «чертей», что замучили Прохора. На столе лежала ложка, проржавевшая насквозь, словно смерть коснулась её своим дыханием.

Алексей, достав из аптечки маску, брезгливо оглядел убранство.

– Вот тебе и «новое пристанище». Начинаем обустраиваться, товарищ раввин. И первым делом – дезинфекция.