Глава 30. Двухэтажное счастье и Любавины намёки.
Опьяненный своими успехами в роли эдакого «сельского Леонардо с гаечным ключом», я теперь свысока поглядывал на починку колодцев, кладку печей, каменных дорожек и прокладку труб – детские забавы, пустяк! Теперь замахнусь на большее – возведу дом! Не жалкой лачугу на курьих ножках, а каменную твердыню, кирпичную цитадель, чтобы внуки, глядя на нее, исполнялись гордостью и благоговением!
– Васька! – гаркнул я, призывая своего «руководителя строительных проектов», который в тот момент пытался примотать кота к тачке веревкой. – Созывай бригаду! Затеваем стройку века. Возведем не дом, а дворец! Двухэтажный, с балконом ажурным да ставнями резными, глаз не оторвать! Для тебя, Алексея и Марьи! Родовое гнездо!
Васька, отпустив кота, который, воспользовавшись замешательством, юркнул под телегу, вытаращил на меня глаза, словно узрел домового.
– Дворец? Тебя, дядь, что, солнцем припекло?
– Васька, не пререкайся! – отрезал я, чувствуя прилив вдохновения. – Глаза боятся, а руки делают. Камень найдем, раствор замесим, и дело пойдет как по маслу.
Я был непреклонен, словно скала, о которую разбиваются волны сомнений. В голове уже роились картины будущего великолепия. Дворец должен стать не просто жилищем, но и памятником моей неуемной энергии, моим золотым рукам. Я уже видел Алексея, вальяжно развалившегося на крыльце в кресле-качалке, обозревающего свои владения, слышал восхищенные вздохи прохожих, шепчущих: " Вот это размах!"
– Это называется «родовое гнездо», – пояснил я, вытирая ветошью сажу со лба. – Чтобы детишкам место было, где корни пустить.
– Детям? – парень хмыкнул, пряча усмешку в кулак. – Так у меня что, может, скоро брат будет?
Васька, хоть и ворчал, не веря в грандиозность замысла, тем не менее, быстро организовал мужиков. Кто копать мастак, кто раствор месить, а кто и гвоздь в доску вогнать умеет. С материалами решили не мудрить: камень – из ближайшего карьера, кирпич – сам вылеплю, своими руками. Главное – начать! И мы начали…
Первым делом решил рыть погреб. Алексей, услышав это, чуть не уронил половник в котёл с квасом:
— Погреб? Макс, мы же не вино хранить будем!
— А варенье? А соленья? — парировал я. — Или ты хочешь, чтобы Марья бочки по углам расставляла?
Пока мужики копали яму, Любава «случайно» проходила мимо с корзиной яблок:
— Ой, строитель, — кокетливо уронила плод прямо мне под ноги. — Такой дом возводишь… Уж не для себя ли?
— Для друзей, — буркнул я, подбирая яблоко. — Чтобы жили, как люди.
— Как люди… — протянула она, разглядывая чертежи. — А на втором этаже что?
— Спальня! — выпалил я.
Любава хихикнула, прикрыв рот ладошкой. — Спальня… Это интересно.
Я покраснел, как спелый помидор, сорванный с грядки. Любава умела смутить одним взглядом, одним словом. Хорошо, что Алексей позвал на помощь, выдернув меня из плена её чар.
— Макс, тут корень какой-то огромный, не выкорчевать!
Я с облегчением оставил Любаву и принялся помогать. Действительно, корень был толстый, как медвежья лапа, вцепившаяся в землю мертвой хваткой. Пришлось попотеть, прежде чем мы его одолели. К вечеру яма под погреб была готова. Алексей поглядывал на меня с усмешкой.
— Что, Макс, Любава совсем проходу не даёт? Может, дашь девке шанс?
— Нет, — огрызнулся я. — Она красивая. И умная. Но не для меня.
Алексей хмыкнул, но спорить не стал. Он знал мой нрав и понимал, что в сердечных делах я упрям, как тот самый корень, что мы выкорчевывали. Вечером, уставшие, но довольные, мы сидели у костра, пили квас и обсуждали дальнейшие планы строительства. Алексей предлагал заняться стенами, я настаивал на фундаменте. В итоге решили начать с малого – с укрепления стен погреба.
На следующий день работа закипела с новой силой. Мужики ловко орудовали лопатами и кирками, подготавливая место для опалубки. Я, вооружившись уровнем и отвесом, контролировал процесс, следя за тем, чтобы стены были ровными и прочными. Любава снова появилась, на этот раз с пирогом.
— Угощайтесь, строители! – звонко сказала она, ставя пирог на импровизированный стол из досок. – Наверное, проголодались?
Пирог был ароматным и румяным, и мужики, не стесняясь, набросились на него. Я же, стараясь не смотреть на Любаву, отломил небольшой кусочек и принялся его жевать. Она, заметив мою сдержанность, подошла ближе и тихо спросила:
— Что, Макс, я тебя чем-то обидела?
— Нет, что ты, – ответил я, покраснев. – Просто я занят.
Любава вздохнула, словно выпустила из груди пойманную птицу, и, развернувшись, ушла. Вслед ей ударил колючий укол совести. Не слишком ли я суров с ней? Ведь не её вина, что моё сердце спит летаргическим сном, не откликаясь на её приближение. Дом для друзей – вот маяк, к которому я стремлюсь, а не любовные миражи.
Глину месили всем миром, дружно и весело. Баба Егоровна, подмигнув одним глазом, проворно сунула мне в руки румяный пирог:
— На, соколик, подкрепись. Ты ж как пчелка майская – все вокруг летаешь, а медок-то не пробуешь!
— Спасибо, — отозвался я, откусывая щедрый ломоть. И тут же замер. Во рту уперлось что-то твердое и совсем несъедобное. — Это что, новый рецепт? С сюрпризом?
Любава, услышав наши перебранки, тут же встрепенулась:
— А мой пирог с вишней… Без всяких гвоздей. Придёшь попробовать? Только для тебя пекла…
— Может, попозже, — уклончиво пробормотал я, делая вид, что внимательно изучаю кладку кирпичей. — Тут печь раскочегарить надо, да и раствор проверить…
— Печь… — эхом отозвалась она, и в голосе послышалась грусть. — У тебя всегда дела важнее. Всегда найдется что-то…
Самым зубодробительным этапом оказалась лестница на второй этаж. Васька, как всегда, фонтанировал идеями:
— Давай веревку привяжем! И дело с концом!
— Не-ет, — я увлёк его в сторону. — Марья в платье не станет канаты штурмовать.
В итоге смастерили добротные ступени из мореного дуба. Любава, проходя мимо, несмело провела рукой по гладким перилам:
— Красиво… А у меня в избе порог скрипит, как старая телега. Может, заглянешь как-нибудь? Починишь…
— Обязательно, — пообещал я, прекрасно понимая, что это хитроумно расставленная ловушка. — Как дом дострою, так сразу и займусь.
— Значит, скоро? — она лукаво улыбнулась, словно сытая кошка, заглядывающая в кувшин с парным молоком.
Работа кипела и днём, и ночью. Все мужики понимали, новый дом для молодожёнов надо успеть построить до дня свадьбы. Дом сиял, словно начищенный пятак. Двухэтажный, с балконом, увитым гирляндами крапивы, заботливо развешанными Васькой – «Чтоб нечисть и близко не подлетала!» Алексей, увидев свадебный подарок, застыл, словно громом пораженный:
— Макс… да это же…
— Не благодари, — усмехнулся я, обрывая поток благодарностей. — Лучше скажи, где кольцо?
— В кармане! — он хлопнул себя по бедру и выудил… луковицу. — Чёрт! С завтраком перепутал, горе-жених!
Пока Алексей нырял в погреб, словно за кладом, Любава подошла ко мне, с восхищением оглядывая творение рук моих:
— Красиво… Здесь и для семьи места хватит. Большой стол, тёплый очаг… — она лукаво взглянула на меня из-под ресниц. — Ты ведь и для себя такой построишь?
— Может быть, — я почувствовал, как щеки заливаются румянцем. — Если найду… достойную помощницу.
— Помощницу... Али супругу? — она взяла мою руку, демонстративно оттирая сажу с пальцев кружевным платком. — Смотри, Максим, а то все хорошие невесты разлетятся, как голуби от зерна.
К утру свадьбы над деревней повис запах горячих калачей. Перед венчанием Васька, в новой рубахе, вынес родительский каравай (символ от ушедшего отца) и положил руки на головы Алексея и Марьи:
«– Мамка… дядя Лёша… – мальчишка всхлипнул, забыв слова. – Вы… вы не ссорьтесь, а то я вам печь разорю!»
Гости загрохотали, а Марья, плача, обняла сына.
На пороге нового дома Марью обсыпали зерном — "чтоб житьё было сытным". Алексей, в красной рубахе с серебряным шитьём, дрожал, как осиновый лист, пока батюшка водил их троекратно вокруг дубового стола.
— Обручальные кольца! — прошипел я, толкая его в бок.
— Тут! — он вытащил из-за пазухи две серебряные монеты — их полагалось класть под порог "на богатство".
— Не-ет! — зашикали бабы. — Венцы сперва наденьте!
Когда Марья наступила на расшитый рушник ("чтоб путь был мягким"), Любава вдруг запела:
—"Не вьюсь я, млада, с чужим мужчиной..."
Её голос, чистый как родник, заставил замолчать даже грача на крыше. Я поймал её взгляд — она смотрела на меня, держа в руках краюху хлеба с солью. По обычаю, это должен был преподнести старший рода... но её отец давно канул в болотах.
— Возьми, — протянула она, и в глазах мелькнуло что-то большее, чем просто намёк. — Для равновесия...
На пиру грянули гусли. Мужики пустились в "пляс с присядкой", а бабы повели Марью в хоровод, припевая:
—"Как у наших у ворот сорока воду носит!"
Алексей, уже захмелев, угощал всех "медовухой Максима" — напитком, от которого дядя Семён уверял, что "у печи черти пляшут".
— Ты чего не пляшешь? — Любава коснулась моего рукава. — Аль не по нраву наша свадьба?
— Некогда, — я кивнул на Ваську, который пытался привязать колокольчик к хвосту графского пса. — Дела...
— Вечно ты с делами, — она вдруг взяла мою руку и вложила в ладонь вишнёвую косточку. — Посади у своего дома. Вырастет — приду полюбоваться...
К ночи, когда молодых увели в сенник "на постельный обряд", а пьяный кузнец Гаврила заснул в корыте, я остался у догорающего костра. Любавина косточка жгла карман. Где-то в темноте пели сверчки, а из нового дома доносился смех Алексея...