Глава тридцать первая

Год. Двенадцать месяцев. Триста шестьдесят пять дней. Я считала их, как узник, выцарапывающий отметки на стене. Только вместо стены у меня был вид на реку — мутную, холодную, текущую медленно, как моё время. Дом, в который Шрам меня поселил, стоял на отшибе, окружённый лесом, густым и молчаливым, как страж. Сосны тянулись к небу, их хвоя шепталась на ветру, но этот шёпот не приносил покоя. Он напоминал мне о тишине, которая душила. О Роме. О том, что я жива, но для мира — мертва.

Шрам явился через неделю после больницы, его шрам дёрнулся, когда он увидел, как я стою у окна, сжимая телефон, который так и не зазвонил. Его голос был, как всегда, низким, хриплым. — Дмитрий ещё в игре, — сказал он, не глядя мне в глаза. — Он в тюрьме, но его люди всё ещё рыщут. Если ты вылезешь, они тебя найдут. Ты должна сидеть тихо. Пока я не разберусь.

Я хотела кричать, бросить в него чем-нибудь, сказать, что мне плевать, что я хочу выйти, объявить всем, что я жива, забрать свою компанию, свою жизнь. Но его глаза — тёмные, как колодец, — остановили меня. В них была правда. И страх. Не за себя — за меня. За Рому. Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, но я кивнула. — Сколько? — спросила я, голос дрожал, но я держалась. — Не знаю. Но я постараюсь решить все как можно скорее — Он замолчал, как будто хотел добавить что-то, но не стал. — Я найду способ добраться до него. Но тебе нельзя светиться. И подругу свою предупреди, что бы молчала.

Лёлька. Она была единственной, кто знал, что я жива, кроме Шрама и Кати. Но Катя… Катя сбежала. Она собрала вещи, пока я лежала в больнице, и уехала в Италию. Её «смерть» в аварии стала удобным прикрытием. Она не попрощалась. Не написала. Просто исчезла, оставив мне только горький привкус предательства. Я не винила её — она всегда была волком-одиночкой, но всё равно жгло. Она выбрала свободу. А я осталась в клетке.

Дом был старым, деревянным, с потёртым полом и скрипящими окнами. Шрам привёз меня сюда ночью, под покровом темноты, как контрабанду. Река текла в ста метрах, её шёпот был единственным звуком, кроме треска дров в камине. Лес окружал, как стена, — ни дорог, ни соседей, ни шума города. Только я, мои мысли и тень Ромы, которая не отпускала. Я хотела кричать, бить стены, бежать в город, ворваться в офис «Романов Групп» и забрать то, что моё. Но Шрам был прав. Дмитрий, даже в клетке, был змеёй. Его люди могли быть где угодно.

Суд был через шесть месяцев. Я узнала об этом от Шрама, который приезжал раз в неделю, привозил еду, новости, иногда — взгляд, полный вины. Он не хотел, чтобы я ехала. — Ты с ума сошла, — рычал он, его шрам дёрнулся, когда я сказала, что поеду. — Тебя увидят, и всё, конец. — Я должна, — ответила я, голос был твёрдым, но внутри всё дрожало. — Я должна его увидеть. Хотя бы раз. Он смотрел на меня, как на ребёнка, который не понимает, во что лезет. Но я не отступила. Я научилась быть сталью, даже если внутри всё трещало, как старое дерево. В итоге он выдохнул, покачал головой и сказал: — Маскируйся. И ни звука. Если кто-то узнает, я тебя не спасу.

Я надела светлый парик, тёмные очки, шарф, закрывающий пол-лица. Одежда — мешковатая, не моя, как будто с чужого плеча. Я смотрелась в зеркало и не узнавала себя. Тень. Призрак. Но это было неважно. Я должна была увидеть его. Убедиться, что он жив. Что он всё ещё борется.

Зал суда был холодным, как склеп. Я сидела в последнем ряду, сгорбившись, пряча лицо под шарфом. Сердце билось так, будто хотело вырваться. Когда его ввели, я задохнулась. Рома. Он был худее, чем я помнила, щёки впали, под глазами — тени, но его глаза… Они были такими же — тёмными, горящими, как угли. Наручники звякнули, когда он сел, и я сжала кулаки, чтобы не закричать. Хотела подбежать, обнять, сказать, что я жива, что я здесь, что я люблю его. Но я не могла. Шрам сидел впереди, его плечи были напряжены, как у зверя перед прыжком. Он знал, что я здесь, но не оглядывался. Он предупреждал: ни звука.

Прокурор говорил о «хладнокровии», о «мести». Я смотрела на Рому, чувствуя, как слёзы жгут глаза, но я не дала им пролиться. Он не смотрел в зал, его взгляд был прикован к трещине в полу, как будто там была вся его жизнь. Адвокат, говорил о самообороне, о героизме, но Рома казалось не слушал. Я видела, как его челюсть сжимается, как пальцы стискивают край стола. Он был один. Один в своей боли. И я не могла к нему подойти.

Когда судья объявила приговор — два года, с учётом СИЗО — я почувствовала, облегчение. Полтора года, осталось совсем немного.

В коридоре, когда его уводили, он увидел Шрама. Я затаила дыхание, прячась за колонной. Его голос, хриплый, полный боли, резанул, как нож: — Ты знал. Ты знал, что она умрёт. Я закрыла рот рукой, чтобы не закричать. Он думал, что я мертва. Его глаза, полные ярости и отчаяния, жгли меня, даже на расстоянии. Шрам покачал головой, его голос был твёрдым. — Я сделал, что обещал. Дмитрий сгниёт. А ты… держись, Ромка. И не делай глупостей. Полтора года — это фигня. Прошу, ради неё.

Рома сжал кулаки, наручники звякнули, и я видела, как его плечи дрожат. Он отвернулся, и его увели. Я стояла, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но я не вытирала их. Я хотела бежать за ним, кричать, что я жива, но ноги были, как свинец. Шрам оглянулся, его взгляд нашёл меня в толпе, и он покачал головой, как будто говоря: «Не смей». Я кивнула, сглатывая слёзы, и ушла, растворяясь в толпе.

Жизнь в доме у реки была как сон, в котором ты не можешь проснуться. Дни сливались в одно серое пятно. Утро — кофе, горький, как мои мысли. День — ноутбук, где я читала отчёты о компании, которые Шрам присылал по зашифрованному каналу. Ночь — вино и тишина, где я боролась с желанием всё бросить и побежать в город. Шрам настоял, чтобы я не выходила. Ни звонков, ни писем, ни соцсетей. Я была мёртвой для мира, и это убивало меня.

Компания. Моя компания. После ареста Дмитрия акции рухнули, инвесторы разбежались, как крысы. Но я не могла позволить ей умереть. Это было всё, что осталось от отца. От меня. Я сказала Шраму, что нужно выкупить акции, пока они на дне. Он смотрел на меня, как на сумасшедшую. — Ты понимаешь, что это значит? — рычал он, его шрам дёрнулся. — Мне придётся встать во главе. Я, чёрт возьми, не бизнесмен. — А я — бизнесмен, — ответила я, глядя ему в глаза. — Ты будешь лицом. Я буду мозгом.

Он ворчал, ругался, говорил, что это безумие, но согласился. У Шрама были связи, деньги, которые он скопил за годы в тени. Он выкупил акции через подставных лиц, стал номинальным главой «Романов Групп». В новостях его называли Владимиром Борисовым — имя, которое он выбрал, чтобы не светиться. Я видела репортажи, где он, в строгом костюме, с холодным взглядом, давал интервью. Он ненавидел это, я знала. Но делал. Ради меня. Ради Ромы.

Я работала из тени. Ноутбук, телефон, зашифрованные каналы — это был мой мир. Я анализировала отчёты, подписывала документы через Шрама, искала новых инвесторов, запускала проекты. Компания начала оживать. Акции росли, заводы гудели, пресса пела о «возрождении империи». Но каждый заголовок был как нож. Это была моя компания, но я не могла её коснуться. Не могла выйти и сказать: «Я здесь».

Лёлька приезжала раз в месяц. Шрам не хотел, но я настояла. Без неё я бы свихнулась. Она привозила вино, новости, смех, который был как глоток воздуха. Однажды, в ноябре, когда река покрылась тонким льдом, мы сидели у камина, бутылка пино нуар была наполовину пуста. Лёлька, как всегда, болтала без умолку, её волосы, теперь с розовыми прядями, блестели в свете огня. — Слушай, Соф, — сказала она, крутя бокал в руках, — ты как монашка в изгнании. Когда ты уже вернёшься к жизни? Это же не дело, сидеть тут, как в гробу.

Я смотрела на огонь, чувствуя, как гнев и боль поднимаются, как волна. — Я не могу, — сказала, голос был тихим, но дрожал. — Если я вылезу, они найдут меня. Ты видела, что Дмитрий сделал. Он в тюрьме, но его люди… — Я замолчала, сжимая бокал так, что он чуть не треснул.

Она вздохнула, её глаза, обычно такие лёгкие, потемнели. — Я знаю. Но, Соф, ты же не можешь вечно прятаться. А Рома… — Она замялась, глядя на меня. — Он бы не хотел, чтобы ты так жила.

Его имя было как удар. Я поставила бокал, чувствуя, как слёзы жгут глаза. — Не говори о нём, — прошептала я, голос сорвался. — Ты не понимаешь. Я была на суде. Видела его. Он… он кричал на Шрама, обвинял его, что тот знал, что я умру. Он думает, что я мертва, Лёль. Понимаешь? Он думает, что я сгорела в той машине. И я… я не могла даже подойти. Не могла сказать ему. — Я задохнулась, слёзы хлынули, и я не остановила их. — Я хотела обнять его, сказать, что я жива, что я люблю его, но Шрам… он сказал, что это убьёт нас обоих.

Лёлька молчала, её рука легла на мою, тёплая, но я не чувствовала тепла. Только боль. — Ты правда любишь его?

Я кивнула, вытирая слёзы.

— Извини за мои слова, но это так на тебя не похоже, — сказала она, её голос был мягким, но в нём была тень удивления.

— Сама в шоке, — усмехнулась, глядя на неё. — Столько лет этих бесполезных связей, а появился тот, кто, казалось бы, мне совсем не подходит, и я поплыла.

— Ты наконец почувствовала... — она запнулась, — ну, я про секс.

— Секс был, но... чёрт, я не могу вспомнить, почувствовала ли что-то, — я покачала головой, слова жгли горло. — Просто всё было таким... приятным, что ли. Само осознание того, что он целует меня, касается... Всё это приносило удовольствие.

Лёлька смотрела на меня, её брови приподнялись, но она не смеялась. Она понимала.

— Похоже он тот самый.

— Да, но я незнаю, чувствует ли он тоже самое ко мне.

— Уверена, скоро все закончится и тогда ты пойдешь к нему и все узнаешь.

— Уж, поверь, в этот раз он не отмолчится.

Телефон, который мне выдал Шрам, на экстренный случай, завибрировал. Взяв и открыв сообщение, я застыла.

— Что такое? — спросиал плдруга заметив мое состояние.

Я ответила не сразу.

— Дмитрий мертв — произнесла еле слышно, дрожащим голосом. — И Шрам нашел остальных. Всех.