20.2

После истории с получением clipo intacti* я решила поступить честно, предупредив Мэла о намерении навестить Олега и Марту. Целую вечность их не видела. Соскучилась.

Мэл не проникся. Он старательно скрывал, но я чувствовала: его раздражало, что меня тянуло магнитом в район невидящих.

— Вы теперь на разных полюсах, — надумал он вразумить. — Не советую.

— Из-за полюсности у меня нет друзей. А тех, что были, я почти растеряла.

— Заведи новых. Из своего круга.

— Друзья — не котята и щенки, чтобы их заводить! — вспылила я, возмутившись. — Сколько у тебя приятелей и знакомых? Море. А сколько проверенных? Макес и Дэн. У меня тоже есть друзья. И я ценю их. Между прочим, Олег и Марта помогли мне в трудную минуту. Можешь без конца напоминать об отце-министре и о полезных связях, но я еще не забыла, как жила на восемь висоров в неделю.

Спор грозил перерасти в ссору, и Мэл предпочел промолчать. Однако он категорически собрался со мной в гости. Вот упрямец.

— Тебя не жалуют в квартале. Опасно там появляться, — забеспокоилась я.

— Прорвемся, — ответил Мэл, поигрывая ключами от «Турбы». — Никто уж и не помнит.

Сомнительно. Вряд ли жители забыли о деньках, проведенных под арестом после того, как один столичный принц устроил драку у местного клуба.

В отличие от моей жизни, сделавшей сальто-мортале в последние полгода, жизнь в районе невидящих продолжала течь сонно и меланхолично. Лето заполнило тихие улочки шапками пыльной листвы и квелой травой, вянущей в ожидании дождей. Скверик звенел детскими голосами.

Мэл притормозил у обочины.

— Подозреваю, с clipo intacti* тебя за уши не оттащишь от этого квартала. Поэтому хочу предупредить. Общаясь с местными, хорошенько думай, прежде чем сказать что-нибудь или сделать.

Я хотела возразить, но он продолжил:

— Забыла про пост у института? Удивляюсь твоей невнимательности. Одна из тачек рванула за нами, но промазала. Свернула не в тот проулок. Сегодня нам повезло, а завтра репортеры пронюхают. Они не дадут покоя жителям. Понравится ли твоим друзьям, если их начнут осаждать журналисты?

Не только журналисты, но и дэпы*. И последние не станут выспрашивать и убеждать в сотрудничестве, а возьмут насильно. Прочитают и принудят, как те отморозки, что издевались над Радиком. Равенство в правах, определенное гражданским кодексом, — сплошное лицемерие, когда дело касается невидящих. И из-за моей пресветлой персоны у местного населения возникнут большие проблемы. О спокойной жизни можно забыть.

Так Мэл дал понять, что обстоятельства могут быть превыше желаний. Он носом чуял, что я планировала забегать к Олегу и Марте не раз в полгода, а значительно чаще. И собиралась покупать продукты в здешнем районе из чувства солидарности с владельцами лавочек. А разве ж кто-нибудь из продавцов обрадуется, когда вместе с элитной покупательницей нагрянут дэпы*, взбаламутив тишину улиц? Вдобавок неизвестно, чего ждать от синдрома.

Олег пытался спрятать изумление за доброжелательной улыбкой. Витрина с замками осталась прежней, и сам он точил детальку, зажатую в тисках. Разве что казался уставшим, с залегшей морщинкой меж бровей. И Марта, выглянувшая из шторочек, приветливо улыбнулась нам. Она двигалась как уточка, пряча увеличившийся живот под просторным сарафаном.

Разговор не клеился. Повисла скованность. Уверена, Олег и Марта прознали о близком родстве моего спутника с начальником Объединенных департаментов. С великим и ужасным, чье имя вызывало у граждан паралич дыхательной и сердечной деятельности.

Мне стоило больших трудов выпросить у Мэла частичную свободу действий. Сначала он ни в какую не соглашался, но потом передумал. А может, причиной послужили долгие «упрашивания», начавшиеся в душе и закончившиеся на диване.

Мы договорились: чтобы не привлекать внимания, Мэл отвозит меня в гости и уезжает на работу или в авторемонтную мастерскую, а на обратном пути забирает.

Олег и Марта… Они были приветливы, но настороженны. И испытывали крайнюю неловкость. И воспринимали меня как экзотическую птицу, случайно залетевшую в убогий курятник. Настырность залётной птички их угнетала, но я не собиралась отступать и долго убеждала Марту в том, что мои вкусы в отношении пирожков с капустой не изменились, и что мне нравится пить чай на небольшой кухоньке, любоваться нарисованной на стене розой и болтать ни о чем.

Несмотря на приличный срок беременности, Марта принимала заказы на вышивку и шитье, и это означало, что семье требовались деньги. Будущую маму стесняли расспросы о том, что требуется малышу. Она отнекивалась тем, что приданое для ребеночка почти готово. Марту смущали моя нахрапистость и гиперактивность в стремлении помочь. Поэтому пришлось пойти другим путем. Купить каталог для детей «От 0 и до…» и сделать заказ по телефону, через службу доставки.

Так, листая страницы толстенного каталога, я впервые окунулась в мир детства. В мир маленьких человечков, для которых работала целая индустрия, изготавливающая кремы, шампуни, лосьоны, подгузники, пеленки, молочные смеси, нагрудники, соски, бутылочки, игрушки, витамины, не говоря об одежде, колясках, кроватках и прочих необходимых приспособлениях.

— Ого, — сказал Мэл, заглянув из-за спины. — Разведываешь обстановку на будущее?

— Это для Марты, — буркнула я, захлопнув каталог.

Служба доставки сработала оперативно.

— Сомневаюсь, что они согласятся взять, — сказал Мэл, укладывая объемистые пакеты в багажник.

Марта согласилась. Но лишь после того, как я с обидой высказала, что считаю её и Олега близкими людьми помимо мамы и Мэла. А от близких нельзя отказываться.

В заказе подарков для неродившегося малыша выискался неожиданный момент. Если поначалу большой живот Марты воспринимался мной отвлеченно, то при просмотре картинок с товарами меня будто ударило обухом по голове. Детей не находят в капусте. Их рожают. И это больно! Теперь я куда с большим вниманием расспрашивала Марту и впитывала ответы об анализах, о плаценте, о предлежании, о том, что ребенок в животе называется плодом, а сперва это вообще эмбрион. О том, что отсчет развития малыша идет по неделям, и Марта регулярно следит за прибавкой в весе.

Дома перед зеркалом, в отсутствие Мэла, я запихнула подушку под футболку и изучила себя в профиль и анфас, отмечая критическим взглядом грузность фигуры и неуклюжесть движений. Когда-нибудь и у меня родится ребенок, но его появлению на свет будут предшествовать девять томительных месяцев ожидания. Три четверти года, в течение которых из крохотной клетки сформируется и вырастет живой человечек. Волшебство, дарованное природой.

Что можно сказать о Мэле? Он терпел. Ждал, когда мне надоест играть в шпионов, петляя по району. Ждал, когда одумаюсь и вспомню о статусе дочери министра. Ждал, когда я осознаю, сколь велика пропасть между избранными висоратами и слепошарыми смердами.

Мэл не давил. Он тонко чувствовал грань и не переступал её. Потому что знал: принуждение и шантаж приведут к бунту. Мэл мог сказать: «Выбирай — или я, или они», поставив на другую чашу весов Олега с Мартой и район невидящих. Но он не говорил. Потому что догадывался о моем выборе.

Мэл здоровался рукопожатием с Олегом, выдавал пару незначащих фраз о погоде и, получив от меня обещание в примерном поведении вместе с поцелуем, уезжал по делам.

И Марта, и Олег считали невоспитанным лезть с расспросами о моей элитной жизни, а я оберегала их от лишнего знания. Олег не участвовал в женских разговорах. Он общался сдержанно и, в основном, проводил время в мастерской, работая. Однажды Марта спросила с осторожностью:

— Твой молодой человек не против, что ты приходишь к нам в гости?

— Совсем нет, — заверила я горячо. — Он уважает мои решения.

— Выглядит серьезным и ответственным, — заметила собеседница.

— Егор много работает и успевает учиться. Он очень умный, — похвалила я своего мужчину и поинтересовалась: — А как поживает Тёма? Что-то его не видно.

— Он уехал из столицы еще зимой, — пояснила Марта. — Пытает счастья в другом месте.

— Жаль. Хотя, наоборот, хорошо. Я боялась, что Тёма обязательно влипнет в историю.

— Спасибо тебе за беспокойство, — улыбнулась она. — Тёма не пропадет. Выкрутится.

— Мне понравилось, как он пел в клубе. У него красивый голос. Тёма мог бы выступать с концертами.

— На пении много не заработаешь. Поможешь с блинчиками?

Всенепременно. Вот научусь печь и побалую Мэла кулинарными изысками.

Кстати, будущий дегустатор приехал в мастерскую в отвратительном настроении, хотя вежливо отказался от чая с выпечкой: мол, с радостью бы, но уже поздно. Марта не заметила, а я мгновенно почувствовала раздражение Мэла.

По возвращению в общежитие он весь вечер ворчал и исходил недовольством. Вытурил на улицу Кота, мешавшегося под ногами. Издергался из-за неудачных заклинаний из группы oculi umbru*, срывавшихся с рук одно за другим. Завтрашний зачет по нематериалке плакал горючими слезами. Мэлу всё было не так и не эдак — не ровно, не быстро, не гладко, не мягко. И злился он, похоже, на меня.

— За что? — спросила я напрямик.

Мэл поджал губы:

— Ты не при чём. Тяжелый день. Завал на работе.

— Расскажи. Посочувствую и утешу как смогу, — предложила я.

Пришлось утешать долго и упорно. Мэл подошел к процессу жестко. Целеустремленно. Он не успокоился до тех пор, пока мое горло не охрипло, а организм не ослабел от пресыщения и беспредельной усталости.

— Гошик… не могу больше…

— Можешь, Эвочка. Повтори еще… — вливается в уши шепот, и мышцы сводит сладкой судорогой.

— Люблю… люблю тебя… — выдыхаю севшим голосом, и тело откликается на изощренную ласку. Когда-нибудь bilitere subsensibila* убьет меня. — Люблю… люблю…

Не помню, сколько раз говорила. Раз сто или двести. А Мэлу всё мало. Он измочалил. Выпил меня досуха как вампир. И ведь добился, чтобы назавтра я ползала разбитой и невыспавшейся тетерей. К тому же, из-за перевозбужденной нервной системы пропала чувствительность кожи. Просто-напросто отключилась как лампочка, чем перепугала меня невероятно. Странно стоять под душем, не ощущая льющейся воды. Нервы оттаяли лишь во второй половине дня. Зато Мэл насвистывал и с легкостью получил зачет по нематериальной висорике.

— Объяснись. В чем моя вина? — потребовала я. — Изобрел новый метод наказания?

— Разве не понравилось? — удивился он и покаялся: — Прости. Наверное, в голове отложилось последнее полнолуние, и подсознательно я захотел поменяться местами. Ну, и сорвался.

Вроде бы смотрел честно и искренне сожалел, но на миг почудилось, что в глубине глаз промелькнул его зверь — непредсказуемый и пугающий.

Мне стало неловко. Я, конечно же, знала, что раз в месяц Мэлу приходится несладко, но впервые почувствовала себя в его шкуре.

— Прости, Гошик, — прильнула к нему. — Я постараюсь сдерживаться.

— И я тоже, — ответил он глухо.

Недоразумение исчерпалось, но взгляд Мэла, вернее, его зверя долго преследовал меня. Отвернусь — и возникает неприятное ощущение меж лопаток. Обернусь — в глазах Мэла безмятежность и идиллия.

Дурацкая паранойя. Дурацкие и бестолковые уроки по развитию интуиции.

В начале августа родилась Ясинка — маленькое чудо с крошечными пальчиками и носиком-пуговкой. Знакомство с крохотулей стало для меня потрясением. Прежде я не знала, с какого боку подходить к новорожденным, не говоря о том, как правильно держать.

— Она похожа на тебя, — объявила Марте, умилившись пухлыми щечками малышки. Ясинка усердно тянула мамино молоко. — У нее твои глазки и бровки.

Родители выделили для дочки самый лучший уголок — светлый и теплый, — разгородив комнату на две части. Несмотря на тесноту, в детской было уютно… и покойно душе.

Медленно вращается карусель с рыбками, веселые мишки скачут на одеяльце, розовый слон смотрит в окно, погремушка ждет часа, когда маленькие ручки схватят и требовательно затрясут… Новый человечек пришел в мир, где его любят и заботятся о нем. Он причмокивает и трогательно зевает.

— У нее светлые реснички. И длинные, — замечаю, разглядывая личико заснувшей девочки.

— Потемнеют, — говорит Марта. — И волосики сначала вышоркаются, а потом отрастут новые.

— И будет роскошная коса с руку. Как у тебя.

— Еще толще, — смеется молодая мама.

Я натащила кучу оберегов и амулетов — для спокойного сна, для хорошего аппетита, для крепких ножек, для здоровых зубов, от болезней, от сглаза и наговора, от духов, утаскивающих новорожденных. Развешивала с Мартой пеленки во внутреннем дворике и помогала гладить распашонки. Присматривала за девочкой, пока её мама хлопотала по хозяйству. И не могла наглядеться на малышку. От Ясинки пахло молоком и чем-то сладко-доверчивым, отчего на глаза наворачивались слезы, и страстно хотелось укрыть кроху от бед и напастей. Уберечь от зла, притаившегося снаружи.

— Она смотрит на меня. Осмысленно! — заметила я как-то.

— Конечно. Ясинка различает, когда ты приходишь в гости. Смотри, она радуется.

— Правда? Можно взять её на руки?

Глазки-бусинки таращатся на меня… Теплый и беззащитный комочек. Искренний… Подумать только, мы приходим в этот мир мелкими глистиками, а в итоге вырастаем большими людьми и вершим историю… Интересно, Ясинка воспринимает меня как бесформенное пятно или как великана?

— Ты будешь прекрасной мамой, — сказала однажды Марта, поймав меня с поличным, когда я напевала колыбельную, укачивая малышку. И, между прочим, ужасно фальшивила.

Прежде всего, чтобы стать мамой, нужен папа. А Мэл не созрел. Поначалу я без умолку рассказывала ему об открытиях — вроде бы маленьких, но весьма значимых для крохотного человечка («Представляешь, она мне улыбнулась. Честно-честно» или: «Сегодня схватила за палец» или: «Сказала „ге-е-е“ и задрыгала ножками»), но нейтральные ответы Мэла: «Да?», «Ну, надо же», «Ничего себе», причем невпопад, отбили охоту к откровениям. Мэл не вникал, и его безразличие коробило и обижало.

— Судя по рвению, ты собираешься открыть детский сад. Или ясли, как минимум, — сказал он с ухмылкой, прервав словоизлияния.

— Если тебе неинтересна моя болтовня, с удовольствием найду того, кому будет нескучно, — вскочила я, собравшись реализовать угрозу.

Пришлось Мэлу покаяться.

— Эвочка, пойми, я не разбираюсь в младенцах, тем более, в чужих. Я и о племянниках-то вспоминаю раз в году, на их день рождения. Они и без моей заботы прекрасно подрастают. Так что хоть убей, а меня не переделаешь.

Я вздохнула. Мэл неисправим. Равнодушный и бесчувственный пенёк. Но его эгоистичное оправдание — не повод для прощения.

В отместку я надумала приучать Мэла к магазинам. Периодически мы заезжали в продуктовые лавки в окрестностях института и выкладывали висы из карманов. Я ликовала: для местных неплохая добавка к выручке, да и наши вояжи по кварталу не выглядели подозрительно. Мэл катался по улочкам, не отдавая предпочтения конкретным продавцам. А на случай расспросов было заготовлено объяснение частым визитам в район невидящих. Мол, я, как достойная дочь своего отца, умею считать деньги и подхожу к тратам разумно. И, правда, расходы на продукты и на хозяйственные мелочи сократились в четыре раза.

Поначалу меня тревожила безопасность Мэла, но, к вящей радости, он оказался прав. В районе успели забыть о нем, как о невольном виновнике репрессий, прокатившихся зимой. Видимо, «Мастодонт» расплатился за своего хозяина.

Мэл со страдальческим видом выполнял мои прихоти, но молчал. Я так и не сказала ему, что Тёма — брат Олега. Не знаю, поведал ли Тёма родственникам о драке у клуба «Одиночество» и о последствиях. Наверняка у него имелись причины, чтобы покинуть столицу, убегая от январской облавы. Поэтому следовало помалкивать, чтобы не подвергать семью Олега опасности.

_______________________________________________

clipo intacti *, клипо интакти (перевод с новолат.) — щит неприкосновенности

bilitere subsensibila*, билитере субсенсибила (перевод с новолат.) — двухсторонняя сверхчувствительность

oculi umbru *, окули умбру (перевод с новолат.) — зрительные иллюзии

ДП, дэпы (разг., жарг.) — Департамент правопорядка