10 · Бонус-1. Этеншион!!! Противопоказания: возраст до 18 лет, мужской пол

Тот, кому покажется, что в наших отношениях царили тишь да гладь, сильно ошибётся. У нас бывали и споры, и ссоры, и недопонимание, и как следствие — раздражение, недовольство, обиды. Словом, совместная жизнь текла как у всех нормальных людей.

Взять, к примеру, другую грань джентльменства Мэла. Бывая в гостях у Аффы, я замечала на кухне цветы, которые преподносил девушке Сима. Не роскошные букеты в вазе, а непритязательные — сирень («Ночью наломал в палисаднике» — пояснила Аффа с улыбкой), или одинокий тюльпан, или букетик ландышей, или ромашки. Простенько, но достаточно, чтобы позавидовать. Мэл никогда не дарил вот так, между прочим. Он не сорвал для меня и цветочка. Наверное, я заблуждалась, приписав ему солнечные букеты, что присылали в медстационар во время реабилитации. И поэтому против воли дулась как мышь на крупу, пока, приперев меня к стснкс, Мэл не узнал причину. Тем же вечером он принес большой букет роз с иллюзией кремово-бело-синей трёхцветности. И опять я испытала душевный дискомфорт. Мне казалось, Мэл вручил розы ради галочки. Мол, если хочешь, ублажу твое желание. А меня порадовал бы один-единственный цветок, подаренный искренне, нежели классический и затратный букет, преподнесенный по необходимости.

— Тебя не поймешь. Нет цветов — плохо, есть цветы — не лучше. Определись, чего хочешь, — вспылил Мэл.

В общем, как я ни расстраивалась, а Мэл дарил лишь строгие официальные букеты и лишь по поводам. Он не признавал «простые», по его мнению, цветы, потому что не понимал их красоты.

— Сравни одуванчик и эту… — Мэл взглянул на упаковку с этикеткой, — …гортензию. То же самое, что макака и человек.

Тем самым, я окончательно утвердилась во мнении, что отправителем оптимистичных букетов, заполонивших медстационар, был не он.

Причиной для раздражения являлась и машина Мэла. Его любимица. Я признала правоту крылатого выражения о том, что у мужчины на первом месте по значимости стоит автомобиль, а женщины занимают аутсайдерскую строчку. Мэл носился со своей красавицей как с писаною торбой, дышал на нее через раз и ухаживал с большим трепетом. Как я посещала разные дамские салоны, так и «Турба» проходила регулярную диагностику с наведением марафета, причем расходы на ее содержание относились к приоритетным.

Пусть мы с Мэлом провели в машине немало горячащих кровь минут, всё равно его четырёхколёсная подружка вызывала у меня ревность. «Турба» оставалась неизменной спутницей Мэла, начиная с момента их первого знакомства.

— Увидел и сразу понял — никому не отдам, — сказал он как-то с гордостью, погладив пластиковую панель. — Так и сказал отцу: «Только эта, и никакая другая». Моя девочка.

Да уж, взаимная любовь с первого взгляда и на всю жизнь.

После месяца работы Мэл получил зарплату и обещанные премиальные, которые потратил со смыслом. Однажды я вернулась из прачечной с постиранными и отглаженными рубашками, а в комнате — роскошная двуспальная кровать, заправленная атласным покрывалом, на котором развалился Кот. Обновляет, значит.

— Видала? — подмигнул Мэл. — Класс! В кои-то веки выспимся. Глянь, какая территория!

— Да, красиво.

Почему-то покупка не обрадовала. Я думала, Мэлу, как и мне, нравилась теснота старой кровати, а оказывается, он мучился под гнетом руки или ноги, забрасываемой на него.

Бескрайний постельный плацдарм почти полностью занял комнату. И смотрелся помпезно и не к месту. В помещении стало тесно и неудобно. Или я придумывала разные причины, потому что прежняя кровать с панцирной сеткой была гораздо слаще сердцу.

— Молодец. Не подвел свое руководство, — похвалила Мэла. — Что продвигаешь в массы? Ковры?

— Хуже. Расчески от выпадения волос, — вздохнул он.

Что-то мне подсказывало, что грусть его притворна, а на самом деле Мэл недоговаривал. Более того, он изощренно издевался.

Новая кровать оказалась идеальной. Не скрипела, не продавливалась под весом. А еще Мэл с комфортом раскладывался на своей половине. Он перестал обнимать меня, как раньше, и отодвигался во сне к краю, потому что я непроизвольно прижималась, а ему хотелось простора.

И чем дальше, тем сильнее становилась антипатия к новой кровати, отобравшей у меня Мэла. Он восхищался легким одеялом, мягкими подушками, пружинным матрасом. А мне стал нравиться диван, который я прежде игнорировала. Хотя бы потому, что он вдруг оказался уютным. И плевать, что тесным.

Каждую неделю Мэл исправно переводил на мою карту пять тысяч висоров. Когда я заикнулась, что можно сократить сумму в два, а то и в три раза, он удивился:

— Эвка, ты первая женщина, которая говорит: «Давай поменьше денег». Я думал, буду вечно в долгах как в шелках. Рассчитывал отстегивать то на шубку, то на браслетик, то на сережки…

— Я не ношу сережки, — ответила с обидой.

Ах, значит, в сравнении с бывшими пассиями выгляжу тетерей и рохлей? Другие раздевают своих мужчин до нитки, а я, наоборот, беспокоюсь о Мэле, который работает от зари до зари, чтобы оплачивать мои капризы. Плохо это или хорошо? Может, неправильно поступаю?

При очередной встрече Вива промыла мозги:

— Бабло, которое отстегивает Мелёшин, направлено на то, чтобы ты вылизывала себя с головы до ног. Он хочет видеть возле себя идеал, которым можно похвастать.

— Я не скаковая лошадь, чтобы мной хвастать!

Понимай, как хочешь. Но ты должна соответствовать его представлениям.

И тогда я не выдержала. Замечание стилистки о том, что Мэлу нужна разукрашенная кукла, которую не стыдно вывести в люди, переполнило чашу скопившегося недовольства. Я — живой человек! У меня богатый внутренний мир, и я интересна сама по себе, а не из-за дорогой одежды и ухоженного внешнего вида!

В ту же копилку добавилась неудовлетворенность из-за катастрофической нехватки тактильных ощущений. Мне было важно чувствовать Мэла рядом и прикасаться к нему, а новая кровать отдалила нас друг от друга.

Вернувшись с работы, Мэл увидел меня, валяющуюся на диване в выцветшей футболке и в трениках с оттянутыми коленками, без прозрачного макияжа и укладки. Я почитывала книжку и грызла яблоки.

— Привет. У нас ПМС? — присел он на краешек дивана.

Смотри-ка, специалист по пэмээсам. Доктор Пилюлькин. И ведь прав.

— Примерно так. Стопятнадцатый предложил устроиться лаборанткой.

— Нет, — заявил Мэл, поднявшись. — Никаких лаборанток. Никакой работы. Забудь.

— Ты даже не выслушал! Я получу clipo intacti* и откажусь от охранников.

— У тебя есть Коготь Дьявола, — сказал он прохладцей в голосе. — И потом, не забывай о своем синдроме. Тебя не спасет никакой щит, если попадешь в ловушку, как в «Вулкано».

— И что, теперь залезть в нору и не высовывать нос? Я хочу попробовать! Ведь невозможно сделать шаг самостоятельно — стерегут у туалета! Хорошо, для поездок по городу буду вызывать дэпов*, но в институте хочу дышать свободно, без носорогов за спиной.

— Не обсуждается, — Мэл отправился на кухню, я вскочила следом за ним.

— Почему? Тебе неинтересно, на какой кафедре мне предложили место и по чьему ходатайству?

— Зачем? Ты все равно не будешь работать.

— Буду! — выкрикнула я. — И получу щит! Не представляешь, каково это — жить под колпаком!

— Представляю, — сказал он ласково, погладив меня по щеке. — Но в нашем кругу не принято, чтобы женщины работали. Нет и еще раз нет. Хочешь, чтобы надо мной посмеялись? Мой статус упадет.

Ну, конечно! На него покажут пальцами, если я перестану сверкать как новогодняя елка. Над ним посмеются, если облачусь в халат лаборантки. Его статус рухнет, если дяди в верхах узнают о моем трудоустройстве.

— Почему не хочешь понять? Я имею право на личную свободу! Давай попробуем обойтись без надсмотрщиков!

— Папена, ты рьяно жаждешь вырваться из-под опеки, и я начинаю подозревать неладное. Зачем? Просто закрывай глаза на охранников. Делай вид, что их нет.

Ему легко говорить. За ним не следят в четыре глаза, фиксируя каждый вздох и поворот головы. В конце концов, мне нужно поговорить со Стопятнадцатым и с глазу на глаз, а не по телефону. Я хочу сходить в гости к Марте с Олегом и расставить точки над i в путанице с Альриком. А дэпы* будут мешаться. Их глазами на меня смотрит Мелёшин-старший, и он подмечает мельчайшие промахи и ошибки.

— Мое слово: «нет», — подытожил Мэл, открыв холодильник.

И что дальше? Смириться с запретом и привыкать к тотальному контролю? Как долго? На всю оставшуюся жизнь? А если после окончания института мы — о, чудо — поженимся? Как убивать безделье днями напролёт? Обустраивать семейное гнездышко, ломая и восстанавливая заново? Переезжать из одного салона красоты в другой — и так по кругу? Заниматься благотворительностью? Сходить с ума в золотой клетке?

— Я устроюсь на работу. И получу clipo intacti* — сказала и ушла из кухни.

Так между нами пробежала черная полоса. Вернее, Кот устроился на подушке посередине кровати, и никто его не сгонял. Мэл спал на своей половине, отвернувшись, а я — на своей. И мы молчали.

Молча собирались в институт, молча завтракали, сидели на лекциях. Молча обедали, и Максе с Дэном вытягивали из товарища односложные ответы, недоуменно переглядываясь. Мэл молча уезжал на работу, не дожидаясь поцелуя на легкую дорожку. И не обменивался сообщениями по телефону, хотя прежде мы отправляли друг другу пару-тройку подколок с веселыми рожицами.

— Не передумала? — спросил он на следующее утро после вспышки разногласия.

— Нет.

Мэл поджал губы. Разговор исчерпался.

В тот же день я сказала о своем согласии Стопятнадцатому, и он обрадовался, похвалив за стремление к самостоятельности. Документы на получение щита отправились в Министерство образования.

— Проверка и выдача разрешения на clipo intacti* займут неделю. Трудоустройство аналогично процедуре увольнения. Помните? Не испугались нашего бюрократизма?

— Нет, — рассмеялась я. — Мы — люди привычные. Спасибо.

— За что, милочка? Сообщу вам, когда в Министерстве примут решение.

По возвращении в общежитие я сказала Мэлу, что колесо завертелось. Он надел куртку, взял ключи от машины и ушел.

Я бездумно просидела весь вечер на подоконнике, глядя в окно, а рядом разложился Кот и мучил залетную муху. Прихлопнет лапой и отпустит. Та пьяно ползает, пока не оклемается, а едва расправит крылья, он снова бац! — ей по кумполу. И я — как муха. Ползаю, и меня держат в поле зрения, а когда прошу о свободе и о праве быть личностью, а не придатком, — обрубают попытки на корню.

Сперва я хотела позвонить Виве и спросить, правильно ли поступаю, но передумала. Стилистка назовет недалекой дурой, не умеющей вить веревки из единственного мужчины, попавшего в мои сети невероятным чудом. И Аффе не стала звонить. Она не поймет суть проблемы. Скажет: «Что ноешь? Любая нормальная женщина мечтает о золотой клетке и о куче бабла!»

Кот встал на задние лапы, и упершись мне в плечи, боднул в подбородок.

— Хороший мой, — обняла усатого, и зашвыркав, расплакалась.

Мэл не захотел понять меня, а я не захотела понять его. Как найти выход из тупиковой ситуации? Согласиться и сдаться?

Мэл вернулся поздним вечером, когда слезы высохли, а конспекты худо-бедно прочитались. И снова молчание. Где был, что делал?

Спросить бы, но слова застревают в горле. И опять кровать — разделившая нас на два континента. Плакать — по меньшей степени лицемерие. Как и провоцировать шортиками с откровенными топиками.

Тишина угнетала. Короткие фразы: «Доброе утро» и «Пока» — не в счет.

— Хочешь бутерброд? — спросила я, выглянув из кухни.

— Спасибо, я сыт.

Значит, где-то поел. В «Инновации»? У родителей? Хоть в чем-то плюс от нашей размолвки — он помирился с ближайшими родственниками. Но не факт. Но ведь где-то поужинал.

Должна ли я чувствовать вину за конфликт? Почему-то наоборот, чувствую непонимание и нежелание понять. Разве плохо в золотой клетке? Птица бесится с жиру, вот что. Другие птицы на её месте прыгали бы от счастья и набились бы в клетку тесно-тесно.

— Гош, давай поговорим…

— Ты передумала? — оторвался он от тетради.

Я покачала головой, и Мэл вернулся к конспекту. Разговор окончен.

На следующий день, вернувшись с занятий, я увидела вместо постельного плацдарма прежнюю кровать-полуторку с панцирной сеткой.

— В той был дефект, — ответил скупо Мэл. — Пришлось вернуть.

— А деньги за некондицию возвратили?

— Возвратили.

— Жаль. Она тебе нравилась.

— Да.

Но не нравилась мне. И сегодня нам предстояло спать на скрипучей узкой кровати. А я начала отвыкать от близости его тела.

Конечно же, сон не шел. Мэл улегся на живот, отвернувшись от меня и свесив руку. Он часто так спал. Я успела изучить его любимые позы во сне. А оказывается, они были вынужденными из-за тесноты кроватного пространства.

Мэл совсем рядом, а я вдруг заробела. Лежала и не дышала, не решаясь прикоснуться. Чего боюсь? Он давно отключился. Помучился, поворочался и уснул.

Осторожно погладила его спину, прошлась пальцами по лопаткам, по позвоночнику и прижалась щекой. Почему мы делаем друг другу больно? Почему не слышим?

Неожиданно Мэл зашевелился. Секунда — и он оказался надо мной. Придавил, раздвинул ноги коленом. Быстро, напористо, без долгих ласк и прелюдий. Навалился и через пару минут, простонав глухо, упал набок.

— Ты, Папена, днем воюй, пока не надоест, но ночью отказывать не смей, — сказал и отвернулся.

А мне не хватило. Обычно я сходила с ума, когда Мэл нежил лаской каждый сантиметр кожи, и наслаждалась прикосновениями к нему. И он знал, но не посчитал нужным подумать обо мне. И когда утром, сонную, перевернул на живот и заставил согнуть ноги в коленях — Мэл получал удовольствие на одного. Черт, я готова была отказаться от дурацкой затеи с лаборантством, лишь бы он позволил дотронуться до него, взъерошить волосы и притянуть к груди.

Но Мэл позаботился только о себе.

Утро не изменило ровным счетом ничего. Я думала, Мэл смягчится, и мы поговорим, но он молчал.

— А… когда привезут новую кровать? — спросила неуверенно.

— Значит, прежняя тебе нравилась? — прищурился он.

Черт, до чего хорош в этой рубашке! Но чужой, незнакомый. Это не привычная ершистость. Это глубже. Попробуй я подойти и обвить его шею, Мэл снимет руки и скажет спокойно: «Пора в институт. Мы опаздываем».

Новый день оказался таким же, как и вчерашний, и позавчерашний, и позапозавчерашний. Тот же молчаливый бойкот и растущая нервозность. Я почти открыла рот, чтобы признаться: да, поспешила и согласна с твоим мнением о золотой клетке, милый. Но вместо этого дождалась, когда Мэл уехал на работу, и позвонила стилистке, с грехом пополам рассказав о трагедии в личной жизни. Нелегко ввести в курс дела непричастного человека, когда под боком телохранители навострили уши.

Вива выслушала путаное беканье и коротко сказала:

— Жди в общаге. И готовь штукарь.

Пришлось мне сослаться на недомогание, чтобы сбежать домой и отпустить охранников восвояси.

Девица появилась с сумкой на плече. Окинула комнату взглядом, оценив обстановку, и велела:

— А теперь подробнее и помедленнее.

Выслушав суть беды, она уставилась на меня как на удивительнейшее создание под названием Непроходимая Глупость.

— Ты никогда и ничему не научишься, — сказала медленно. — Топорно! Мужика нужно ублажить, чтобы он не мог вспомнить, как его зовут, а потом подмазаться: мол, дай мне, глупышке, повоображать с clipo intacti*. Нужно взрастить в нем снисходительность и желание покровительствовать, а не идти напролом как упрямая коза. Ну, где твоя житейская мудрость? И с кроватью также. Подпили ножки или подсунь гвоздь под матрас, а когда он найдет причину, изобрази девочку-школьницу. Не знаешь о ролевых играх?

Я представила, как перепиливаю лобзиком четыре основательные подпорки, а потом объясняю Мэлу: «Дорогой, мне велели разрабатывать мелкую моторику рук». Любой тупизм имеет пределы.

— Но ведь кровать придет в негодность! Наверное, стоит бешеных денег.

— Вот именно. Тебе жалко. А ты не жалей. Нервируй Мелёшина.

— Ролевые игры не помогут, — заныла я. — Он берет измором. А я перестану себя уважать, если соглашусь с ним. И пожалею не раз. Откажусь от щита сейчас — сдамся в другой ситуации.

Вива походила вокруг меня.

— Ладно. Придется делать задом наперед. Не думала, что всё запущено. Есть у меня одна идея. Нужно переключить внимание Мелёшина на другое. Выбить из него дух.

Когда я услышала идею стилистки, дух выбился из меня.

— Он не купится! И убьет, когда узнает!

— Не убьет. Решайся. Иного выхода не вижу. Сглупила сразу, а теперь своего не добьешься.

Мне деваться некуда. Теперь поздно подлизываться, да и унизительно. Каждый из нас пошел на принцип.

Оставалось дело за деталями.

Пунктом первым я направилась в гости к Алессу, его дверь — третья, если считать от нашей квартирки. Вдруг Рыжего нет дома? Тогда план насмарку. Можно звонить Мэлу и признаваться: «Твоя взяла. Сдаюсь».

Ура! Парень, как и я, прогуливал занятия, предпочтя любимый дом институту. Он вышел в коридор, и в приоткрытую щель мелькнуло убранство жилища. Нифигасс, одинокий юноша занимает роскошную хату! Видно, он имел немалые связи в правление тётки-вехотки.

— Привет. Мне нужно снадобье, чтобы изменить голос.

Рыжий поглядел на меня как на полоумную, зато ответил по существу:

— Понизить или повысить?

Куда уж выше? Выше только дискант.

— Понизить. И чтобы с хрипотцой.

— Есть контральто с миопатическим парезом гортани.

Я ничего не поняла, но согласилась:

— Ага.

— Пятьсот висов. Сто миллилитров. Действует час, начало — через пять минут после принятия. Придешь послезавтра.

Часа вполне достаточно, а сроки поставки не устраивают.

— Эй, мне нужно сегодня, — застопорила я носком туфли закрывающуюся дверь.

— Когда?

— Прямо сейчас.

— Тогда два штукаря.

— Заметано.

Боже, куда катится мир? Один тип держит в холодильнике от нечего делать пару десятков снадобий для изменения голосовых связок, а вторая типица, не задумываясь, швыряет деньги на ветер. Оно того стоит?

В обмен на пачку стовисоровых купюр из секретной заначки я получила склянку, закупоренную резиновой пробкой. Внутри вяло покачивалась густая фиолетовая смесь.

Вива дожидалась, сидя в кресле с Котом, придавившим её многотонным весом, и почесывала мохнатого за ушком.

— Откуда взялся? — показала на животное.

— Приблудился. Дворняжка он, не аристократ.

— Вижу. Интересное создание, — девица задрала Коту морду и заглянула в глаза. — Я бы поклялась, что он неживой, но он теплый, дышит, и у него бьется сердце.

Кот соскочил с колен Вивы и запрыгнул на подоконник, уставившись в окно.

— Уж поверь, живее не бывает, — вспомнила я, как намедни усатый хрустел свежемороженой рыбой, ломая той хребет.

— Удачно сходила? — спросила стилистка. — Отлично. Приступим.

Через полтора часа на меня из зеркала смотрела блондинка с длинными соломенными волосами и яркими сочными губами. Макияж вышел воинственным, но на всякий случай Вива посоветовала надеть темные очки, чтобы не раскрыться раньше времени.

Одежда побила все мыслимые рекорды откровенности. Блузка-корсет подняла бюст и выставила половину его напоказ. Чулки в сеточку и юбка чуть ниже попы придали отражению шлюшный вид. Вива арендовала сапоги на высоком каблуке, а сверху — курточку-пиджачок и шарфик вокруг шеи.

— Важны мельчайшие детали, иначе спалишься, не дойдя до цели. Если Мелёшин раскусит тебя раньше, чем начнется игра, пиши пропало. Тогда он разозлится и укокошит всех, кто попадется под руку. Вот если заведешь его, тогда можешь болтнуть лишнего. У тебя хорошо получается. Когда он возвращается с работы?

— В полседьмого. Потом обычно идем на вечерние занятия.

Девица сделала звонок и заказала на имя Мелёшина Егора столик в ресторане «Ривьера» на семь часов, а потом дала мне краткие инструкции: где находится заведение, как попасть внутрь, какой интерьер, где дамская комната. Затем она накарябала левой рукой в блокноте, подсунутом мной: «Продам информацию о Э.П. Недорого. Лично. Конфиденциально. Ривьера, 19.00».

— Кто такая Э.П.? — спросила я, заглядывая через плечо.

— Это ты, балда. И ты будешь продавать информацию о себе.

— А-а. И зачем?

— Как зачем? — постучала она по моей голове. — Мелёшин рванет в указанное место, сшибая встречных и поперечных. Ты должна заинтриговать его. Придумай что-нибудь. Он — игрок. Распали его. И отключи телефон. Парик я закрепила плотно, не свалится. Не забудь выпить вонючку, — показала на снадобье Алесса. — И зажуй чем-нибудь, чтобы перебить запах вонюлярии. А то Мелёшин сразу почует подвох. Помнишь главную цель миссии?

— Помню, — проворчала я.

Вива снова позвонила и вызвала такси.

— А как мне выйти за ворота? — вспомнила я о ба-альшой проблеме. — Там толпа репортеров.

— Не боись. Думаешь, тебя узнают? Протопаешь спокойно и сядешь в машину, и никто в твою сторону не посмотрит. Жди в такси у ресторана, пока не прискачет Мелёшин. Через пять минут — твой выход. Всё ясно?

Яснее некуда. Не испугаться бы на половине пути. Дам слабину, и засадят меня в золотую клетку. И со временем подружусь со Снегурочкой и с ее престарелым мужем-вдовцом, и мы станем дружить семьями. Фу-у-у. Достаточный стимул, чтобы сделать решающий шаг.

— А он не заплутает? Мало ли, не знает, что такое Ривьера?

— Не заплутает. Уж поверь, — успокоила Вива. — И не забудь оставить записку снаружи в двери. Вот будет здорово, если лопухнешься в самом начале.

Уж постараюсь. Не перепутать бы последовательность действий.

— Егор Артёмович? — подхожу к столику, улыбаясь. Вот бы также растягивать рот до ушей после «вонючки». Перекосило меня нехило. Минут пять приходила в себя. Зато эффект соответствующий.

— Это я, — отвечает Мэл. Он смотрит оценивающе. Задерживает взгляд на декольте, но не вскакивает, чтобы отодвинуть стул. Мне помогает усесться официант, который замирает по стойке «смирно».

Сажусь боком, забрасывая ногу на ногу. Стол маленький, с круглой столешницей, рассчитанный на двоих. Вива знала, какой ресторан выбрать. Мэл заметил и чулки в крупную сетку, и край резинки, выглядывающий из-за юбки. Бесконечные ноги. Сбылась мечта идиотки.

— Нечего не нужно, — говорит он холодно.

— Почему же? — Неужели это мой голос? Официант замирает, а с ним и мой визави. — Вина, красного. На ваше усмотрение.

— Вина даме. Любого, — велит Мэл и отправляет жестом официанта. — Где она?

— Кто? — повожу плечом. Ах, укройте, мне зябко. Найдутся ли в окрестностях крепкие мужские руки?

— Вы прекрасно понимаете, о ком речь. — Мэл достает записку и кладет на скатерть. Его рука подвигает мятую бумажку.

— Ах, это…

— Где она?

— Она в порядке. В относительном.

Прибегает официант, разливает вино по бокалам. Отпиваю, Мэл пристально наблюдает за мной. Я замечаю следы пережитого волнения. Еще бы, он выскочил из «Турбы», забыв закрыть машину, и возвращался от двери ресторана, а потом успокаивался на крыльце, приводя дыхание в порядок. Мэл уложился в двадцать пять минут.

— Если она пострадает, тебе не жить, — говорит он спокойно.

— Знаю, — улыбаюсь кокетливо. Хорошо, что очки закрывают половину лица.

— Какая информация? О чем?

— Э.П. была так любезна, что изложила её в письменном виде, — достаю из сумочки сложенный вчетверо листок. Черт, с этой сумочкой я посетила пару приемов. Мэл сё узнает!

Кладу предмет встречи на стол. Мэл тянется, но моя рука отодвигает листочек, упреждая.

— Сначала деньги.

— Сколько?

— Двести. Для начала.

Делаю большой глоток и меняю ноги. Теперь левая сверху. Мэл смотрит на перемену мест слагаемых.

— Отчего же не полмиллиона? — ехидничает, не сдержавшись.

— Оттого, что очень полезная девочка. Доверчивая. Открывает двери кому попало. Помогает всяким… недостойным. А нам не помогла, — приговариваю бедняжку Э.П. В моем голосе железо. Или звенящая сталь, брынц-брынц. Вкусное вино.

— Кому «вам»? — цепляется Мэл как гончая, идущая по следу.

— Думаешь, двести — мало за одну глупую девочку? — перехожу на «ты» и наклоняюсь к Мэлу. Интимно. Не переборщить бы, а то грудь вывалится из корсета.

— Вполне, — отвечает он спокойно и делает глоток вина. Его рука сжимает ножку бокала — того гляди, треснет. — Но этой суммы при мне нет.

— Ай-яй-яй, — цокаю укоризненно. — Тогда наивная девочка проведет эту ночь с кляпом во рту и в компании плохих дядей.

В глазах Мэла вспыхивают зеленые огоньки. «Бойся!» — предостерегают меня и тут же гаснут. Мэл сдерживается, потому что знает: сорвись он, и Э.П. причинят боль. Бедняжка могла бы погордиться выдержкой своего мужчины. Но она не помогла нам и заплатит за это. Официант, еще вина!

— Подскажу, чем можно компенсировать первый взнос, — говорю томно, проводя рукой по шее. Толстый боров за соседним столом засматривается на мои ноги. Да, я знаю, что выгляжу сногсшибательно. Скучающие репортеры у института подтвердили это недвусмысленным свистом.

— Чем же?

— У тебя хорошая машина. Ключи в обмен на это, — перекладываю сложенный листок ближе на пару сантиметров. — Тут адрес. Даю фору в полчаса. Если поторопишься, то застанешь Э.П. Не успеешь — перейдешь на следующий уровень.

Вот завернула!

Мэл недолго раздумывает. Бросает ключи на стол, и они падают аккурат между тарелками. Кстати, сервировка по высшему разряду. Желудок не вовремя урчит. Поужинать бы.

Хищно улыбаюсь, и царапучая лапка утаскивает брелок в сумочку.

— Записка, — напоминает нетерпеливо Мэл.

Подвигаю требуемое, он тянется за бесценным листочком, и наши пальцы встречаются.

Отдергиваю руку как ошпаренная. Прикосновение Мэла ударяет по нервам, оглушая. Он давно не баловал меня тактильными нежностями, поэтому случайное касание вводит в ступор в прямом смысле этого слова.

Мэл застывает. Он смотрит на меня, не отрываясь, и в его глазах проступает… узнавание?! А еще вспыхивает мозаика. Мэл силится сдержать наступление зелени, но кайма расширяется. Более того, его лицо переживает гамму быстро меняющихся эмоций: удивление, изумление, недоумение, непонимание, осознание и опять изумление.

Он медленно наклоняется, и, приподняв скатерть, оглядывает сидящую перед ним незнакомку — подробно, неспешно и снизу вверх, после чего замирает на уровне декольте. И от изучающего взгляда шантажистке делается нехорошо. Решающее мгновение. Что он выберет: потащит из ресторана и устроит в машине выволочку без свидетелей или… сыграет?

Мэл откидывается на стуле и вглядывается с прищуром в лицо незнакомки.

— Очки не мешают?

От многозначительности его тона пробирает дрожь. Мэл вступил в игру. Он гораздо более опасен, чем пять минут назад. Потому что непредсказуем.

— Наоборот, — изгибает бровь интриганка и делает судорожный глоток вина.

— Пить много — вредно, — говорит наставительно Мэл, разминая пальцы, — Как тебя зовут, детка?

— Меня не зовут, я сама прихожу. Что ж, пора, — заканчивает разговор незнакомка. Она нервничает. — Время пошло. Успевай, котик.

Она убегает с поля боя. В дамскую комнату. Хорошо, что кроме нее, в помещении никого нет. У хитрой бестии противно дрожат руки и ноги. Надо было перекусить дома. Вино на голодный желудок — деньги на ветер.

Распахивается дверь, входит Мэл. Он наступает. Зрачки плещутся в зелени. Шантажистка пятится, пока не понимает — отступать некуда. Она в западне. В туалетной кабинке.

— Говоришь, полчаса форы? — Мэл сжимает ее подбородок рукой. — Тогда я успею засадить тебе по первое число. Держись крепче, детка.

Можно поцарапаться, повыдираться… Можно умолять о пощаде… Или кусать губы в тщетной попытке беззвучия… Можно рискнуть выбраться отсюда живой… Но ей не оставляют шанса. Грубо наматывают волосы на кулак, грубо задирают юбку и наклоняют. Грубо вторгаются, выбивая сдавленный стон. Рывком распахивают надвое корсет. Грубо шарят рукой, грубо стискивают и мнут.

Стыдно признать, но ей нравится. Выходит, она порочна?

— Еще? — спрашивает грубый голос, от которого мурашки разбегаются по коже, вызывая неконтролируемую дрожь.

Немного, и кабинка развалится, не выдержав.

— Да-а, — сдавленно просит она, прогибаясь в спине.

— Желание дамы — закон, — соглашаются с ней и выполняют просьбу, нашептывая грязные словечки и обещания того, что обычно делают с плохими девочками. И с ней это делают.

— Да-а, — умоляет она, задыхаясь. Ей не хватает воздуха. Острое наслаждение пронзает. Выстреливает, растекаясь по телу горячим фронтом.

— Эвка, я чуть не придушил тебя, когда понял, что она — это ты, — Мэл устало прислонился к стенке кабинки. Мы полностью выдохлись.

— Тс-с, — прижимаю палец к его губам. — Давно хотела устроить что-нибудь эдакое. А как? Днем меня пасут охранники, вечером ты рядом. Удался сюрприз?

— Еще как. Прочитал записку и хотел звонить отцу. Да еще твой телефон не отвечает. У меня сердце прихватило. Решил для начала выяснить на месте и определиться, как действовать дальше.

— Прости, пожалуйста! Чувствую, что тебе хочется экстрима, а как устроить? Да и мне понравилось. Пикантненько, — приклеиваюсь к Мэлу, и он не отталкивает, а прижимает. — Ты превзошел сам себя. Завела блондя?

— Завела. Хотел её за волосы и лицом в тарелку.

— Врешь!

— Верни ключи.

— Неа. Сначала покорми голодную девушку.

— Как тебе удалось? Голос как у…. — Мэл застопоривается, — …грешницы. Придется заткнуть рот кляпом.

— А как я буду есть?

— Поганка, — заключает Мэл, но мягко, что ли… Удовлетворенно. — Излуплю — сидеть не сможешь неделю. Или две.

— Ага, — соглашаюсь. — Вторую записку прочитал?

— Прочитал. За нее и миллион отдать не жалко.

— Ладно привирать-то! — толкаю шутливо в бок.

— Честно, — отвечает и он и заставляет меня повернуться, чтобы ответить на поцелуй. — Повтори вслух, — просит, когда отрываюсь от его губ.

Не собираюсь упрямиться.

— Любимый мой, — шепчу ему. — Любименький.

Метод Вивы имел положительный результат. Мэл согласился на подработку и на clipo intacti*, но сперва расспросил об инициаторе трудоустройства. Услышав имя преподавателя Брокгаузена, он нахмурился.

— Может, на него повлиял твой синдром?

— Нет, мои знания, — ответила я обиженно. — Ты не веришь в меня, в этом всё дело.

— Ладно, — махнул рукой Мэл. — Всё равно ненадолго. Сутки не резиновые, не успеешь.

Ну, это мы еще поглядим. Растянем, если потребуется.

Конечно же, после случая с запиской и переодеванием Мэл пропесочил меня за легкомыслие, с коим я подошла к театральному представлению, а также за откровенный наряд. И ведь не признался, лицемер, что ему понравилось. Мэл и посматривать на меня стал иначе, с искоркой. Ха, он думал, я — простая девочка-припевочка, аи нет, книга таит еще много секретов. Не хватит и двух жизней, чтобы прочитать и разгадать.

Мэл долго вспоминал феерическое появление девахи-проститутки в столичном ресторане и допытывался, как мне удалось законспирироваться, и кто помог и научил. Но я стойко хранила тайну.

Затем он надумал извиняться, что повел себя грубо в дамской комнате и сделал мне больно, унизив и растоптав как личность. Взбрело же ему! Пришлось рассказать Мэлу на ушко, устроившись вечером в кровати, о богатых фантазиях, посещающих мою бедную извилинами головушку — краснея, с запинками и частично. Потому что если бы я рассказала побольше, он онемел бы от удивления на час или больше. А так — всего на десять минут.

В другой раз Мэл сказал:

— Я знаю, ты подстроила встречу в ресторане специально, чтобы проверить, куплюсь ли на доступную тёлку… то есть девушку.

— И в мыслях не было!

Но он накрепко утвердился в своем предположении. Мэл упрекал меня в недоверии, в нечестной проверке на вшивость и пообещал, что тоже устроит розыгрыш.

— Хорошо, мой сладкий, — обняла его. В последнее время я училась сыпать словесными нежностями. Вива сказала, что на эмпэ они действуют безотказно. Учеба давалась с трудом, потому как прежде эти слова были чуждыми мне — на слуху и на языке.

Кровать-полуторка с панцирной сеткой так и застряла в нашей квартирке. Мэл поинтересовался:

— Тебе нравилась та, широкая?

— Нет, — ответила я честно.

— Надо сначала спрашивать, а потом покупать, — отругал он себя.

— А тебе не нравится эта.

— Почему же? Терпимо. Я думал, что не нравится тебе. Она тесная, ты складываешь на меня ноги и руки.

— Нет, Гош, мне нравится. Очень.

Выходит, мы оба подумали не то, и я заработала стресс из-за случайного недопонимания.

А денежки на личные расходы пусть переводит, мне не жалко. Найду, куда потратить, и необязательно на вылизывание внешности.

Через неделю пришло подтверждение на получение clipo intacti*. Мэл отвез меня в Министерство образования — серьезное учреждение в виде усеченной многогранной пирамиды на одном из центральных проспектов. В небольшом пустом помещении мне предложили встать в синий круг с вытянутыми в стороны руками и с ногами, расставленными на ширине плеч.

Я думала, меня обмотают лентами, как мумию, но не произошло ничего сверхъестественного и необычного. Даже интуиция провалилась куда-то.

Пять минут — и вокруг тела образовался кокон из невидимых волн, защищающих от любых вис-посягательств. Теперь, в стремлении выпрямиться, волны будут высвобождать энергию, гасящую прочие воздействия.

— За неделю до обновления щита вам пришлют напоминание, — сказала работница, следившая за равномерностью и плотностью созданного кокона. Она же внесла мое имя в базу данных с присвоением индивидуального номера и выдала удостоверение, которое полагалось иметь каждому человеку, наделенному clipo intacti*.

Теперь можно трудоустраиваться. Старая песня — начинай сначала: отдел кадров, бухгалтерия, библиотека и так далее… Зевота, в общем. Бюрократия.

---

clipo intacti *, клипо интакти (перевод с новолат.) — щит неприкосновенности

ДП, дэпы (разг., жарг.) — Департамент правопорядка