23

— Устраивайся за столом, — велела мне госпожа Кассия, когда мы оказались в ее кабинете.

Я помедлила. Раньше, когда я раз в две недели приходила к ней для «обязательной консультации», то садилась в кресло. Был еще диванчик, на выбор, но как-то так вышло, что в кресле я чувствовала себя уютнее. В следующий миг поняла — я теперь гостья, а не воспитанница, а хозяйка намеревается поговорить со мной как с давней знакомой, но не как душевный практик.

— Госпожа Кассия. — Я помедлила, подбирая слова. — Мне бы очень хотелось побеседовать с вами, как раньше. Я знаю, что после выпуска вы не обязаны, но, если можно…

— Называй меня просто Кассия, без «госпожи». Дело не в выпуске. Я продолжаю работать с теми нашими воспитанниками, кто приходит ко мне. Считаю это благотворительностью. — Она снова указала на стул, и мне пришлось подчиниться. — Правда приходят немногие.

«Продолжаю работать», но не со мной?

Кассия достала из шкафчика, который я раньше никогда не видела открытым, чайник и две чайные пары. Плеснула вода, собранная магией.

— Скоро принесут ватрушки. — Кассия обхватила чайник ладонями, тот зашумел. — Лианор, я благодарна тебе за доверие. Я с удовольствием дам тебе совет, как если бы была твоей старшей родственницей — если тебе понадобится мой совет. Но я не могу быть твоим душевным практиком.

Она сказала это мягко, очень мягко, и все же мне понадобились все силы, чтобы не закричать: «Почему?!»

Почему нет? Когда мне так нужен кто-то, с кем можно поговорить спокойно. Кто-то, с кем можно быть откровенной до конца и знать, что ничего из сказанного не выйдет за пределы кабинета. Что не услышу ни непрошеных советов, ни оскорбительной жалости — лишь спокойные, взвешенные вопросы, ответы на которые мне придется искать самой, но в этом-то и заключается смысл. Вопросы и такие же спокойные и взвешенные суждения, которые станут моей путеводной нитью в лабиринте моего собственного разума и эмоций.

— Потому что ты теперь не одна из воспитанников, к которым я стараюсь относиться одинаково тепло, — Кассия улыбнулась. — Хоть это и невозможно. Ты — подруга моей дочери. Еще — близкая знакомая одного молодого человека, которого я знаю с его рождения и отношусь к нему скорее как к собственному племяннику, чем как к сыну подруги.

— Родерик? — переспросила я, хотя ответ был очевиден.

Кассия улыбнулась и кивнула.

Открылась дверь, вошла Кэт, приютская повариха, держа в руках глубокое блюдо, полное ватрушек. От аромата я даже на миг забыла, о чем шел разговор.

— Нори! — обрадовалась женщина. — Ну-ка, покажись.

Я выбралась из-за стола, чтобы дать себя разглядеть. Такое пристальное внимание смущало, но Кэт всегда была доброй, а сейчас, кажется, искренне была рада меня видеть.

— Расцвела-то как! Красавица! — она погладила меня по голове, и я не стала уворачиваться. — Пусть пресветлые боги тебя благословят. — Женщина осенила меня священным знамением и удалилась.

— Кэт права, — сказала Кассия, когда дверь закрылась. — Ты действительно изменилась. Мундир тебе идет, но не это главное. Держишься спокойней и уверенней, чем в приюте. Похоже, несмотря на все трудности на новом месте, университет пошел тебе на пользу. Я рада этому.

Кассия поставила передо мной чайную пару и десертную тарелочку.

— Бери ватрушки, я помню, что ты их любишь.

Время подходило к обеду, так что отказываться я не стала. Хозяйка села за стол, не напротив, а за соседнюю его сторону. Налила чая и себе.

— Я помогу, чем смогу. Но быть твоим душевным практиком я не имею права, потому что двое дорогих мне людей дороги и тебе, и я не смогу быть беспристрастной.

— Оливия сказала мне то же самое, когда мы заговорили о Родерике, — вспомнила я.

— Хорошо, что она понимает это. Плохо, что тебе некому выговориться.

— Тогда мне не нужно было выговориться, — покачала я головой. — Я как раз хотела извиниться перед ней, что не посвящаю в личные дела. Но… Я запуталась. Все так непросто!

Кассия задумчиво кивнула.

— С первым настоящим чувством всегда непросто. Даже если бы вы оказались одного круга. Но в вашем случае сословные различия усложняют дело. Иди речь о другом молодом человеке того же социального положения, что и Родерик, и спроси ты моего совета, я бы сказала, что ты выбрала самую неподходящую пару из всех возможных.

Я опустила голову. Проглотила горький комок.

— Я понимаю. Но не могу…

— Я и не советую расставаться с ним немедленно. Возможно, у вас что-то получится. Возможно — нет. Первая любовь редко бывает удачной, потому что этому тоже надо учиться.

— Любить?

— Любить, доверять, слышать не только чувства, но и разум, думать о другом, не растворяясь в нем, и много чему еще. Так же, как когда-то ты училась ходить, есть ложкой, читать. Но учиться нельзя, не ошибаясь, и ошибки будут ранить вас обоих. Возможно, они будут поправимыми и раны заживут. Некоторые ошибки исправить не получается. И это все, что я могу тебе сказать.

Я кивнула.

— Спасибо.

Так хотелось пожаловаться ей, как сегодня Родерик сбежал от меня, но я поняла, что продолжать эту тему Кассия не намерена. Хотелось расспросить о его семье, но и из этого ничего бы не вышло. Поэтому я сказала:

— Тогда, если вы не против, я хочу попросить совета. Не о сердечных делах. Хотя… — Я покачала головой. — Похоже, у меня все мысли сейчас так или иначе приходят к сердечным делам.

— Было бы странно, если бы ты вела себя по-другому, — улыбнулась Кассия.

Я кивнула, собираясь с мыслями.

— Кажется, я могу узнать, кто мои настоящие родители.

Кассия заметно встревожилась.

— Кто-то пришел к тебе с таким предложением? Это может быть мошенник, который пользуется понятным желанием детей, выросших в приюте, обрести семью.

Мошенники? Я даже не думала о таком.

— Нет. Ко мне никто не приходил.

Я рассказала ей о нищенке, не утаив подробности обеих встреч.

— На мошенничество непохоже, — сказала Кассия. — У тебя же на лбу не написано, что ты из приюта. Сумка, в которой тебя оставили, приметная, такая вышивка стоила дорого — восемнадцать лет назад. Возможно, та женщина видела, как тебя оставляли у наших дверей, возможно, сама она и оставила. Сторожа, который работал тогда, сейчас не найти, да и вряд ли он способен сказать что-то новое. Женщины, решившиеся отказаться от ребенка, обычно стыдятся своего решения и не хотят, чтобы их видели. Это можно понять, учитывая, сколько осуждения на них сваливается. — Она помедлила, размышляя. — Насколько я помню, целители сказали, что тебе около двух недель: пуповина уже отпала и поджила, но не до конца. Если хочешь, я подниму твое личное дело и выпишу для тебя обстоятельства твоего появления в приюте, но вряд ли там будет что-то новое.

— Понимаю. Но что теперь делать мне?

— У тебя две возможности. Попробовать поговорить с этой нищенкой. Возможно, ты ничего не узнаешь, возможно, узнаешь то, что тебе не понравится, но так или иначе появится какая-то определенность.

— Мне страшно, — призналась я.

Кассия ответила не сразу.

— Мой отец был никудышным мужем и совершенно отвратительным отцом, память о нем — то, без чего я прекрасно могу обойтись. Возможно, и ты решишь, что твои родители не заслуживают того, чтобы о них помнить, но убедиться в этом будет больно. А еще ты наверняка боишься, что пропасть между тобой и Родериком оформится окончательно.

Я кивнула, часто моргая.

— Конечно, тебе страшно. — Очень мягко проговорила Кассия. — Вторая возможность — пойти на поводу у твоего страха. Постараться забыть о той женщине и никогда не появляться в окрестностях летнего сада.

— И всю жизнь ненавидеть собственную трусость, — сказала я.

— Не обязательно. Любому человеку хочется жить в ладу с собой, и разум его очень быстро находит оправдание любым поступкам, и хорошим, и плохим. Страх сам по себе не хорош и не плох, его предназначение — уберечь от опасности. Вопрос в том, стоит ли тебе сейчас его слушать?

— Спасибо, я обдумаю это. — Я глянула на часы. — И спасибо что нашли время для меня. Не буду больше отнимать его.

На самом деле я уже решилась, и следовало поторопиться, чтобы не опоздать в университет.

— Возьми с собой ватрушек. — Кассия достала из все того же шкафчика белоснежный холщовый мешок. — Пригодятся.

И я поняла, что больше не нужно ничего объяснять.

По дороге к летнему саду я раза три порывалась свернуть и отправиться в университет. Чтобы не пропустить обед, чтобы как следует подготовиться к следующей паре, и еще десяток «чтобы».

Чтобы, наконец, отловить Родерика и потребовать объяснений.

Эта мысль привела меня в чувство. Я представила, как зажимаю в углу парня выше меня на полторы головы и раза в два тяжелее, наскакивая на него. Это будет выглядеть, словно мелкая шавка прыгает на здоровенную овчарку, а та только пятится с выражением морды «не покалечить бы ненормальную». Я расхохоталась сама над собой и уже уверенней зашагала вперед.

В конце концов, я будущий боевой маг, и если я сейчас не научусь идти навстречу страху, то что я буду делать в случае настоящей опасности?

Нищенка сидела на своем месте. Увидев меня, она тут же отвернулась, словно я была пустым местом, но по тому, как напряглись ее плечи, как вжалась шея, я поняла — она боится. Тоже боится.

Внутри все сворачивалось в ледяной узел, но я встала напротив нее, загородив солнце, так что игнорировать меня было невозможно.

— У меня нет денег, заплатить за предсказание, но есть еда, — сказала я, раскрывая сумку.

Аромат еще не остывших ватрушек поплыл по улице, так бы сама и съела, даром что сыта. Все-таки Кэт потрясающе готовит.

Ноздри нищенки дрогнули, но глаз она не подняла, старательно глядя куда-то мне в живот.

— У меня нет для вас новых предсказаний, госпожа, а старые впрок не пошли.

— Тогда расскажи мне что-нибудь старенькое. — Я присела напротив нее, безуспешно пытаясь заглянуть в глаза. — Например, о девчонке, которую оставили на крыльце приюта, завернутую в холщовую сумку с вышивкой.

— Мало ли таких девчонок и таких сумок, — усмехнулась она, по-прежнему избегая моего взгляда.

Интересно, если отмыть ее серые патлы, они станут пепельно-белыми, как у меня?

— О девчонке с нездешним именем Лианор…

Мне говорили, что имя мне дали в приюте. Но что, если это не так?

Нищенка вздрогнула, а я продолжала:

— Девчонке, которую отдали в добрые руки восемнадцать лет назад в возрасте около двух недель.

— Десять дней, — вырвалось у нее. — Теперь женщина, наоборот, вглядывалась в мое лицо, лихорадочно, точно собираясь запомнить на всю оставшуюся жизнь. — Лианор — красивое имя. Господское. И ты красивая выросла. Красивая и сильная. Все у тебя будет хорошо, если не позволишь тому хлыщу тебя смять.

— Мама? — выдохнула я.

Она замотала головой.

— Нет. Мать — которая вырастила. Я тебе никто. Уходи.

Я молчала.

— Уходи, тебе говорят! — закричала она. — Мне нечего тебе сказать! Катись отсюда! — Она изрыгнула поток грязных ругательств. — Катись, и чтобы я никогда больше тебя не видела!

Она замахнулась, но не ударила. Я молча положила ей на колени мешок с ватрушками и зашагала прочь, кусая губы, чтобы не разрыдаться.