Глава 11

Жена Бажея всё дёргала меня за рукав и причитала про мужа, а перед глазами у меня висело системное предупреждение и гаснуть оно не собиралось. Четырнадцать процентов сползли до тринадцати, пока я торчал столбом посреди чужого двора. Резерв узла таял на глазах, цифры сменяли одна другую куда быстрее, чем мне хотелось бы.

Два дела тянули меня в разные стороны, и ни одно не терпело промедления.

Состояние регионального узла я мог отследить в любую минуту. Система чётко зафиксировала таймер прямо перед глазами и уводить его даже не думала, намекая, что гибель дуба обернётся большой бедой.

А вот с Бажеем всё обстояло гораздо хуже. Никакого счётчика о состоянии его здоровья не горело. Жив он ещё или тварь уже уволокла его в расщелину, я узнаю единственным способом. Дойду и увижу всё своими глазами.

Да и до пруда идти было куда ближе, чем к региональному узлу живки. За то время, что я убил бы на дорогу к дубу, чудовище из пруда успело бы утащить Бажея трижды.

Я перехватил ладонь женщины, отцепил её пальцы от рукава и сжал их, чтобы она хоть немного унялась.

— Ждите здесь, — велел я ей как можно твёрже. — Займите себя чем-нибудь полезным, а я вашего мужа поищу. Обещаю, что с ним будет всё хорошо.

Она закивала, вытирая слёзы. Я же сорвался с места как ошпаренный и побежал в сторону пруда, поглядывая на состояние дуба.

Ноги понесли меня знакомой тропой к опушке. Корзина с ряской колотила меня по бедру на каждом шагу, но бросить её мне и в голову не пришло. Воздух драл горло на вдохе, под рёбрами кололо, во рту стоял неприятный кисловатый привкус, который приходил ко мне всегда, стоило перейти на быстрый бег. Таймер узла подрагивал в углу зрения и подгонял меня похлеще всякого кнута. Нужно успеть спасти и Бажея, и дуб!

Лес расступился, и я вылетел к пруду.

А на дальнем берегу, у самой кромки, сидел на корточках Бажей. Целый и невредимый. Сосед-птичник зачерпывал ведром ряску, выливал лишнюю воду, которую ненароком успел зацепить, и приговаривал себе под нос что-то, как ни в чём не бывало. Рядом с ним уже стояло два полных ведра с ряской, и мой сосед тянулся за добавкой.

У меня отлегло от сердца. Успел! И тут же поднялась злость на самого себя. И чего я так гнал, спрашивается? Уже похоронил соседа, а сам чуть лёгкие не выплюнул по дороге.

Злость я, впрочем, придержал. Потому что Бажей сидел ровно там, где на моих глазах утка ушла под воду и не вынырнула.

— Бажей! — крикнул я через пруд. — Отойди от воды! Живо!

Сосед вскинул голову, разглядел меня и расплылся в улыбке.

— Войцех! — обрадовался он и замахал рукой. — Хвала Богам за всё! А я тебе тоже ряски набрал… Полное ведро! Хорошее место, Боги не соврали! Ты глянь, сколько её тут расплодилось… Нам на двоих хватит, ты чего ругаешься?

— Выйди на берег, кому говорю! — я уже шагал вдоль пруда к нему. — Здесь нельзя набирать ряску. На дне этого пруда чудовище поселилось. Утку при мне утащило под воду, она и понять ничего не успела.

Бажей заморгал и заозирался, но даже не подумал сдвинуться с места и ведро из рук не выпустил.

— Какая тварь, окстись, — сосед блаженно заулыбался. — Место святое, мне его Боги во сне указали. Три ночи кряду вели. Разве ж Боги к худому приведут?

Умом я понимал, что спорить некогда. Втолковывать суеверному человеку, что его вещий сон нашептала засадная тварь со дна, у меня не было ни единой минуты. Я просто дошёл до соседа, ухватил его за плечо и потянул вверх и назад, прочь от воды.

— Надо уходить. Ты совсем, что ли, из ума выжил⁈ — со злости выпалил я.

Бажей нехотя пошёл за мной, кряхтя и цепляясь за своё ведро, и в этот самый миг вода за его спиной забурлила.

Из-под чёрной глади метнулось что-то длинное и склизкое, толщиной с мою ногу. Оно захлестнуло Бажееву лодыжку выше сапога, обвило её тугим кольцом и дёрнуло к воде. Сосед охнул, взмахнул руками, ведро вылетело у него из пальцев, ряска брызнула зелёным веером. А Бажея уже поволокло животом по мелкому дну в сторону расщелины.

Я отшвырнул корзину и в считанные секунды оказался рядом с соседом. Успел поймать его за запястья, стиснул, упёрся пятками в склизкое дно и потянул на себя. Тварь тянула в другую сторону, и сил ей было не занимать.

— Боги! Будьте милостивы ко мне! — завизжал во весь голос сосед.

Руки Бажея выскальзывали из моих ладоней. Опора под ногами была ненадёжной. Я начал скользить по дну вместе с соседом в сторону расщелины.

— Держись! — прохрипел я. — Не пущу!

Одному мне соседа было не вытянуть. Я это понял сразу, всем весом чувствуя, с какой дурной силой тащит его тварь, засевшая в расщелине. И тогда я мысленно обратился за помощью внутрь себя, туда, где после поляны у печати поселилась чужая сила.

Страж.

Я ещё ни разу не звал его по-настоящему, в бою. Только чувствовал, что он есть, спит где-то в глубине моей души и ждёт. Я потянул за эту невидимую нить и мысленно приказал ему помочь мне сразиться с чудовищем.

Сначала над прудом появился туман. Из него возникла громадная туша быка-стража. Копыта его не касались воды, а на лбу горела та самая вязь, которую я расчищал под слоем земли на поляне. Бажей стража не видел, он бился и звал на помощь Богов. Зато я видел стража во всех подробностях.

— Бей! — выдохнул я. — Тварь в воде, бей!

Бык нагнул голову и рванул вперёд. Он прошёл сквозь меня, я ощутил это как порыв ледяного ветра под кожей, и с разбегу поддел рогами то склизкое щупальце, что держало Бажея. Раздался влажный треск. Хватка твари на лодыжке соседа ослабла, и я, не теряя мига, выдрал его и оттащил на пару шагов к берегу.

Нас окатило волной. Чёрная гладь вспучилась горбом, вода хлынула в стороны, и на нас поперло грузное тело твари. Она оказалась гораздо больше, чем я мог предположить. Размером с две телеги, от неё во все стороны расходились щупальца, толстые у основания и хлёсткие на концах. В середине этой туши щёлкала пасть, полная зубов, твёрдая и загнутая, чем-то похожая на клюв чудовищной птицы. Чуть выше поблёскивали два круглых глаза тёмного цвета с беловатой плёнкой. Тварь пристально смотрела на меня и на дрожащего рядом соседа-птичника.

Больше всего она походила на помесь осьминога и птицы.

Бык налетел снова, вспорол рогами гладкий бок. Тварь дёрнулась в сторону, взвыла утробным, булькающим звуком и хлестнула щупальцами по быку. Значит, стража она всё-таки видела. Вот только был он бесплотным, и её удары проходили сквозь него впустую.

Один из ударов рассёк воздух у моего виска. Ещё чуть-чуть, и мне пришёл бы конец. А вскоре другое щупальце обвило мою собственную ногу.

Меня рвануло с места. Спина проехалась по илистому дну, затылок стукнулся о камень, лежащий в воде, в глазах потемнело. Пальцы мои скребли по земле и хватали одну грязь.

Взор Фермера сам собой раскрылся во всю ширь, и я увидел тварь по-другому. Живка текла в ней густыми завитками, стекалась к голове, к тому месту над клювом, где хитин расходился едва заметным швом. Там, под этим швом, находилось её сердце. Единственное уязвимое место этой твари.

Я перестал цепляться за землю и вместо этого впился обеими руками в щупальце, что тащило меня к расщелине. Ладонями я нащупал скользкую плоть, вдавил пальцы и потянул из неё живку, используя навык «Жатва Живки». Тварь дёрнулась. Она не привыкла, чтобы добыча так больно «кусалась» в ответ.

Хватка на ноге дрогнула, ослабла на самую малость, и мне хватило этой малости, чтобы упереться свободной ступнёй ей в основание щупальца и оттолкнуться.

Но выкачать из неё живку целиком мне было не по силам. Слишком её было много, да и моё нутро не выдержало бы такого количества жизненной эссенции. Мне стало куда хуже, чем когда я пытался вытянуть живку из плеча Божидара.

Тогда я вновь обратился к стражу за помощью. На этот раз я хотел получить его силу себе в руки.

Туша быка начала преображаться. Она сжалась, потянулась к моей раскрытой ладони и легла в неё длинным веретеном уплотнённой живки. Копьё вышло из ниоткуда, тяжёлое и настоящее на ощупь, хотя обычный глаз не разглядел бы в моей руке ничего. Ни Бажей, ни кто другой не увидел бы, что я сжимаю.

Тварь снова поднялась над водой, разинула клюв, потянулась ко мне всей передней частью туши. Шов над клювом раскрылся мне навстречу.

Я метнул копьё в этот шов.

Живка вошла в тварь, как раскалённый нож входит в масло. Хитин не выдержал удара. Копьё прошило панцирь насквозь и вошло в сердце твари по самое основание. Тварь выгнулась дугой, забила щупальцами по воде, подняла волну брызг и грязи. Утробный вой перешёл в клёкот, потом в хрип. Мутные глаза её остекленели, туша осела, и чёрная гладь начала медленно затягивать её обратно, в свою расщелину, оставляя на поверхности расползающееся тёмное пятно крови.

/Засадный хищник поражён. Биологическая активность падает./

/Ранг угрозы: D. Объект более не удерживает зону охоты./

Я стоял на четвереньках в грязи, хватал ртом воздух и дрожал всем телом. Копьё вернулось в руку и исчезло. А потом я вспомнил про Бажея.

Сосед лежал ничком в двух шагах от воды, там, куда я его оттащил. Он не двигался, только пальцы слабо скребли грязь. Я подполз, перевернул его на спину и увидел, что губы у него синие, а из угла рта течёт мутная вода. Успел нахлебаться!

Я перевалил Бажея на бок, ударил ладонью между лопаток, потом ещё раз, сильнее. Соседа выгнуло, из него хлынула вода вперемешку с ряской, он захрипел, закашлялся и наконец втянул в себя воздух с таким сипом, что у меня самого перехватило дыхание. Грудь его заходила ходуном.

— Живой, — выдохнул я и сам не поверил, до чего мне полегчало от этого слова. — Дыши, дыши давай.

Бажей кашлял, отплёвывался, цеплялся за мой рукав дрожащими пальцами. Глаза его наконец нашли меня, и в них плескался такой ужас, что мне стало не по себе.

— Войцех… соседушка… — просипел он между приступами кашля. — Утянуло меня… за ногу утянуло… Хвала Богам, что ты пришёл. Спас ты меня. Кабы не ты…

— Молчи пока, — оборвал я его. — Отдышись сперва.

Он всё нахваливал меня и поминал милость Богов, а я сидел рядом на берегу и слушал, как колотится у меня под рёбрами сердце. Провидец. Три ночи ему снилось это место, и все три ночи тварь звала его к себе на ужин. Хороши покровители, ничего не скажешь. Впору задуматься, каким Богам молится мой сосед и чьим голосом они с ним разговаривают.

И тут таймер узла снова толкнулся мне в глаза, и все мысли про Бажеевы сны разом вылетели у меня из головы.

/ВНИМАНИЕ./

/Региональный узел живки. Резерв 5%./

/Порог необратимого увядания близко. Действуйте немедленно./

Пять процентов.

Пока я тут воевал с тварью и откачивал соседа, узел успел свалиться с четырнадцати процентов до пяти. Я подхватил Бажея под плечи, поставил на ноги и придержал, пока тот не перестал заваливаться.

— Идти можешь?

— Могу… кажись, могу, — он утёр лицо трясущейся ладонью.

— Тогда ступай домой. Жена твоя там извелась вся.

Бажей закивал и заковылял прочь от воды, оглядываясь на чёрную гладь через каждый шаг. А я подхватил корзину и рванул в другую сторону, к дубу. Ноги после схватки держали меня едва-едва, в коленях всё дрожало, но останавливаться было нельзя.

Вскоре я добрался до регионального узла живки. Дуб выглядел ещё хуже, чем в прошлый раз. Листва его пожухла и обвисла, кора потускнела и потрескалась. Если бы не «Взор Фермера», я подумал бы, что дерево окончательно высохло. Навык показал мне то, чего я боялся. Живка утекала из узла тонкими светлыми жгутами, и все они уходили в одну сторону, на закат, к полям соседа Вернера.

Раньше я думал загородить этот сток. Затворить русло наглухо, как затыкают пальцем прореху в бочке. Только сток был не один, живка растекалась от дуба сразу по нескольким руслам, и глушить их поодиночке значило бы возиться до самой ночи, которой у меня не осталось.

Я опустился на колени у корней, положил обе ладони на кору и потянулся к дереву тем самым чутьём, что открылось мне на поляне стража. Из памяти всплыли слова доимперской вязи. Затворить русло по слову корня.

— Затворись, — сказал я вслух и подтолкнул это слово живкой в ствол.

Дуб никак не отреагировал. Русло на закат на мгновение дрогнуло и потекло дальше как ни в чём не бывало. Резерв в углу зрения сполз с пяти на четыре. Не вышло.

Я стиснул зубы и попробовал иначе. Слова из памяти стража легли не так, как я их произносил. Старейшины на той живой поляне не глушили русло насмерть. Они уводили поток в сторону, к другому узлу за холмами, отбирали у спящего его пищу и отдавали её земле, которая примет. Значит, и мне сток затыкать было ни к чему. Его следовало повернуть.

А куда мне поворачивать, как не к себе.

Мой участок за эти дни налился живкой доверху. Сотня рук вскрыла новые земли, помидофель тянул из почвы силу и возвращал её сторицей, и она ждала русла, по которому потечёт дальше. Я представил себе эту жажду, эту раскрытую навстречу землю, и повёл слово корня в поворот, от Вернера прочь, к своей борозде, вспомнив текст, который расшифровала мне мать Руфь.

— Обратись, как оборачивается кровь по жилам, от сердца и к сердцу опять, — выдохнул я. — По слову корня, поверни на мою борозду.

На этот раз дуб откликнулся всем стволом. Кора дрогнула у меня под ладонями, волна жизненной эссенции прошла от корней вверх, и светлые жгутики живки, что тянулись на закат, замедлились, словно засомневались, и начали, один за другим, заворачивать в мою сторону.

Я вёл их осторожно, стороной обходя то тёмное, тяжёлое русло, что уходило вглубь, к печати. Спящего под ней я тревожить не смел. Стоило моему потоку качнуться к нему, и я тут же отдёргивал слово назад, нащупывал обходную тропку и вёл живку мимо, к своему участку.

Пожухлая листва надо мной шевельнулась. По ветвям прошёл шелест, кора налилась цветом, а трещины в земле у корней начали медленно затягиваться.

/Русло перенаправлено. Питание регионального узла восстановлено./

/Резерв: 6% и растёт. Угроза необратимого увядания отведена./

/Побочный эффект. Приток живки к соседнему участку № 45-В прекращён./

Я отнял ладони от коры и сел прямо на землю, привалившись спиной к стволу. Вот и всё. Узел будет жить. А сосед Вернер поутру не досчитается силы в своей земле, и зерно у него пойдёт пустое, и обозы в голодающий центр поедут наполовину гружёные. Я знал, чем это ему обернётся, и знал, что своими руками толкнул его к разорению. Только выбор у меня был простой. Или Вернер сядет на мель, или узел умрёт, а вместе с ним рассыплется печать, и то, что дремлет под ней, откроет глаза. Второго я допустить не мог никак.

Домой я возвращался уже в сумерках, вымотанный донельзя.

Участок мой было не узнать. Там, где утром валили лес, теперь белели ряды свежих пней, а вдоль опушки выросли палатки и шалаши. От костров тянуло дымом и варевом, у котлов сидели переселенцы, хлебали похлёбку деревянными ложками и переговаривались вполголоса. Кто-то уже завалился спать прямо на лапнике, набегавшись за день до упаду. Пахло смолой, дымом и едой, и от этого запаха у меня немного отпустило в груди.

Ванда перехватила меня у самого крыльца. Оглядела мою грязную, мокрую одежду, ссадины на руках и всплеснула ладонями.

— Господин Мейер! Да где ж вас носило? Вы на кого похожи! Весь в тине, в глине, будто вас черти по болоту таскали!

— Почти угадала, — буркнул я. — Таскали, только не черти.

Она открыла было рот, чтобы выспросить подробности, но я так на неё посмотрел, что она передумала и молча сунула мне в руки миску с горячей похлёбкой. За что я был ей от души благодарен.

Я хлебал варево прямо стоя во дворе и чувствовал, как тепло растекается по нутру и разгоняет дрожь в руках.

Тут от дороги долетел скрип колёс, и во двор въехала крытая повозка, каких на фронтире отродясь не водилось. Городская, добротная, с медными обводами на дверце. Следом за ней гарцевали двое верховых при оружии. Разговоры у костров смолкли, переселенцы повытягивали шеи.

Из повозки выбрался сухопарый человек в тёмном платье приказчика, с плоской кожаной папкой под мышкой. Он брезгливо оглядел двор, палатки, котлы, дымящие костры, и голос его прозвучал через весь участок ровно и холодно.

— Мне надобен землевладелец Мейер. Который тут из вас Мейер?

Ложка застыла у меня на полпути ко рту.

Приказчик. Папка. Оружная охрана. Такие не заезжают на фронтир по-соседски и не приезжают с добром. За этим человеком стоял банк Розенберга, тот самый, которому прежний Войцех задолжал по самое горло. Ничего он покамест не сказал, ни бумаги не показал, ни счёта не назвал, а я уже понимал, по чью душу прикатила эта повозка.

Пришли за мной.