Глава 13

Первое, на что я обратил внимание — это качество бумаги. Даже в Остроге-на-Выселках такую не найдешь ни в одной лавке. Я повернул листок к свету от костра и начал читать.

«Касательно известного вам участка. Действуйте согласно указаниям, данным ранее. Соблюдайте предельную осторожность и не называйте имён. Сроки прежние.»

И всё. Ни обращения, ни подписи, ни печати. Несколько строк, после которых вопросов у меня стало больше, чем было до находки.

Участок в письме не назывался, только я готов был спорить на последние двадцать зиллингов, что речь шла о моей земле. Письмо выпало из папки Штоля. Банковский сотрудник приезжал сюда в такую глушь по мою душу. Выходит, Штоль действовал по чьей-то указке, и заказчик этой поездки писал ему заранее, соблюдая все меры осторожности.

Я перечитал строки ещё раз, и глаз мой зацепился уже не за содержание письма, а за почерк.

Буквы выводила рука уверенная и явно привычная к перу. Витые заглавные, ровные строки, хвостики у букв загибались одинаковыми крючками, как их ставят люди, которых письму учили с детства. Где-то я уже видел этот почерк…

Вариант с Вернером оказался ошибочным. Изначально я подумал именно на него, потому что за последние две недели он изрядно успел мне потрепать нервы. Пытался навредить мне во время проверки земельным инспектором моего участка, пожаловался на меня вместе с Казимиром Корном на собрании землевладельцев графу. Предположить, что это его рук дело, было вполне закономерно.

Только вот этот почерк явно не принадлежал Юлиану. У меня уже были определенные догадки. Кто-то из высшего руководства банка Розенберга или… Изабелль Грейфам.

Я поднялся от костра и пошёл в дом. В сундучке у изголовья, где хранились мои бумаги, лежала перевязанная бечёвкой стопка писем. Расписки от банка и Земельного бюро, письма от сестры Элизы и анонимные предупреждения, пугавшие меня графом фон Вальде, те самые, что я в своё время чуть не бросил в печь.

Я вытащил их и положил рядом с находкой.

Крючки совпали. Те же витые заглавные, тот же наклон, та же привычка дожимать перо в конце строки, оставляя жирную точку. Одна рука писала и предупреждения о графе, и указания Штолю.

Изабелль Грейфам. Мои догадки подтвердились.

Дворянка, что приезжала ко мне для личной встречи. Это она слала мне анонимки, в которых подробно расписывала, как граф подсунул Гулосу семена синекорневого бурьяна, и обвиняла его в смерти своего брата.

Изабелль просила меня встать на её сторону против фон Вальде, чтобы он не заполучил власть на землях Фронтира. А теперь она пыталась завладеть моей землей, воспользовавшись задолженностью перед банком Розенберга.

Пальцы сами сжались в кулак. Я всего лишь отказался лезть в свару двух дворянских домов, у меня своих проблем хватает. За моим участком кто-то присматривал, не обязательно из-за ближайших кустов, довольно и ушей на рынке в Преславице.

Соглядатай донёс ей, что Мейер снюхался с фон Вальде, подарил ему новый сорт картофеля и принимает от него переселенцев целыми обозами. И для Изабелль этого хватило. Она даже не приехала спросить и даже анонимного письма не посчитала нужным прислать. Взяла и записала меня во вражеский лагерь и, недолго думая, натравила на мою землю банковского прихвостня.

Мне даже сказать толком нечего по этому поводу. То, что она хотела использовать меня в своих целях — это я знал сразу. Случайно выпавшее письмо поставило жирную точку в нашем дальнейшем сотрудничестве.

— Войцех? — Радован подошёл от костров с охапкой пустых мисок. — На тебе совсем лица нет.

— Погляди на почерк, — я протянул ему все три анонимных письма.

Помощник сложил миски на телегу, поднёс бумаги к огню и долго водил по строчкам глазами. Потом Радован поднял на меня взгляд.

— Почерк одинаковый ведь, да? — спросил помощник.

— В этом я и хотел убедиться, — сухо ответил я. — Значит, у меня появился новый враг.

— Подожди, — Радован затряс головой. — Это же та дворянка, которая приезжала к тебе. У неё ещё герб с грифоном на карете красовался. Она же против графа тебя подбивала? А что изменилось?

— Теперь я в её глазах подчинённый графа, — я забрал письма и сел на край телеги. — Кто-то донёс ей про картофель и про переселенцев. Дальше она додумала сама. Раз Мейер сотрудничает с фон Вальде, значит, он — её враг, а с врагами у неё разговор короткий. Стоило графским переселенцам въехать на мой участок, как банк уже стоял у моих ворот, а ведь такую закладную готовят не один день.

Радован присвистнул и сел рядом.

— Это ж какие связи нужны, чтобы банкирский дом Розенберга по своей нужде гонять…

— Вот и я о том же думаю, — признался я. — Я её за обозлённую сироту держал. А у неё, выходит, достаточно денег и влияния, чтобы сотрудники банка с закладными по фронтиру в такую глушь катались. А что будет дальше? Покушение как на графа?

Мы помолчали. Костёр догорал на наших глазах, из палаток доносился громкий мужской храп, где-то заплакал и тут же утих ребёнок.

— И что теперь ты будешь делать, Войцех? — тихо спросил помощник. — Может обратиться за помощью к графу? Не зря же говорят, что враг моего врага — друг.

— Жить, как жили, — я пожал плечами. — Не думаю, что жаловаться — хорошая идея. Мне меньше всего хочется ввязываться в эти дворянские разборки. Пока у меня с графом хорошие отношения — буду продолжать сотрудничество. Не потому, что я ему верю, а по простому расчёту. Благодаря его помощи у меня, наконец, развязаны руки поднимать эту землю. Сотня рабочих вон спит по палаткам, лес валится, пройдёт неделя-другая, и появится, наконец, хороший дом для меня и семьи.

— А если граф и вправду таков, как она писала? Он же Гулосу давал семена синекорневого бурьяна…

Я повертел в пальцах письмо дворянки. Об этом я думал уже давно, с самого визита Штоля эта заноза свербела у меня в голове.

— Признаюсь, я ей поверил, — горько усмехнувшись, ответил я. — Складно всё выходило. А теперь гляжу на это письмо и понимаю, что она за человек. Пытается отнять у меня через банк землю из-за мешка картошки. Она ведь вполне могла и про графа сочинить. Целиком или наполовину. Может, у фон Вальде не было никакого сговора с Гулосом. А может, и был, только теперь я её словам цену знаю. Проверять придётся самому, и с графом ухо держать востро.

— Весело живём, — хмыкнул Радован. — Никогда бы не подумал, что она подобного рода проблемы начнёт создавать.

— Пустяки, — я усмехнулся и спрятал письма за пазуху. — Пока серьёзных проблем мне создать не успели. Пусть грызутся между собой. Я скоро начну выращивать мучник, и когда он заколосится как следует, мне ни графская милость, ни её помощь не будут нужны. Ради этого стоит какое-то время побыть на стороне фон Вальде. Даже если он претендует на корону этих земель.

Радован кивнул, забрал грязные миски и побрёл к бочке с водой. А я посидел ещё немного, глядя в тлеющие угли.

У меня появился враг среди дворян. Настоящий, с деньгами, со связями и обидой вместо здравого смысла. Рано или поздно это должно было случиться. Только вот в этом противостоянии у графа гораздо больше сил, главное, не нажить врага ещё и в его лице.

Я лёг в доме на лежанку, сунул письма под изголовье и заснул раньше, чем успел додумать, чем буду кормить сотню ртов завтра вечером.

Разбудил меня стук топоров.

Он вошёл в сон исподволь, вплёлся в него мерным перестуком так, что я даже не сразу сообразил, что происходит. Я ещё какое-то время лежал, соображая, где нахожусь, потому что плохо спал этой ночью.

Потом я вспомнил, как прошёл вчерашний день, от спасения Бажея на пруду до заговора Грейфам и банка против меня. Новые жители моего участка уже начали рабочий день, а я всё это время дрых, как барсук в норе. Пора вставать!

Я отвернул заслонку водовода и плеснул в лицо воды, наскоро оделся, вышел на улицу и встал на пороге.

Умом я, конечно, знал, что творилось на моей земле со вчерашнего утра. Сам же ходил между своими новыми людьми, глядел на разгрузку телег. Только вчера это воспринималось как бардак на участке. Много чужих людей ходят туда-сюда, суетятся, разбирают вещи, ругаются друг с другом по поводу и без, а сейчас каждый занят своим делом.

Рядом с амбаром три бабы колотили вальками бельё, мыльная пена стекала с корыт. От колодца двое ребятишек таскали воду коромыслом, вернее, тащил старший, а младший бежал рядом и держался за ведро, свято веря, что помогает.

Над большим костром около входных ворот висел котёл размером с большую бочку, и в нём булькала каша на весь двор. От запаха разваренной крупы у меня свело живот, хотя ужинал я не далее как вчера.

Дети носились по краю участка, у самой опушки. Кто-то, видать, уже объяснил им, что к грядкам соваться нельзя, и теперь вся мелюзга играла в догонялки подальше от посадок, а самый мелкий сидел на пне и ревел, что его не берут.

Мужики же были при деле все до единого. Со стороны леса летел тот самый перестук, что меня разбудил, у просеки визжала пила, ближе к выходу на просеку двое обтёсывали брёвна, и стружка кучерявилась у них под ногами.

Поодаль, у размеченной под избу площадки, стоял, опершись на костыль, Иржи и что-то втолковывал работникам, тыча костылём то в разметку, то в сторону просеки. Слов я не разбирал, но по лицам работяг видел, что инженер их гонял в хвост и в гриву.

Перед глазами развернулось уведомление от системы.

/Зафиксировано: становление поселения./

/Работников: 100. Занятость: полная./

/Моральное состояние: приподнятое./

/Запас продовольствия: менее двух суток./

Вон оно как. Система любезно напоминала мне о том, что скоро провизия закончится. Радует, что народ в духе, такие и работают веселее.

Ладно. С закупкой на последние деньги я разберусь сегодня же, а пока следовало обойти хозяйство и поглядеть на всё своими глазами.

Первым делом я направился к лесу, откуда стучали топоры. Просека за ночь и утро выгрызлась вглубь ещё на десяток шагов, и у края её пятеро мужиков как раз обступили сосну в два обхвата. Старший из них, кряжистый дядька с проседью в бороде, водил ладонью по коре и качал головой.

— Доброго утра, хозяин, — заметил он меня и утёр лоб. — Тадеушем меня кличут, я тут за старшего. Вы гляньте только… Что за дерево! Мы такие у себя в центральном округе только на картинках в храме видали.

— А что с ним не так? — я подошёл ближе.

— Да всё с ним так, в том и беда! — Тадеуш хлопнул по стволу, как хлопают по крупу доброго коня. — Вековуха! У нас такие лет сто как вырубили, весь строевой лес возят издалека и дерут за него втридорога. А тут стоит себе целая роща. Руби, не хочу! Только топоры её, заразу, не берут почти. Древесина плотная, как камень.

Он протянул мне топор, и я провёл пальцем по лезвию. Кромка и впрямь замялась, о простую сосну так лезвие не изведёшь. Я весело усмехнулся, всё сходилось. Лес вокруг моего участка рос на землях, куда дотягивалась живка узла, и рос он так же, как ряска на том проклятом пруду.

Для стройки лучшего материала и не придумать. Изба из такой сосны сто лет простоит и гнили не увидит. Вот только инструмент об эту благодать тупился со страшной силой.

— Точильных камней хватает? — спросил я.

— Камней хватает, рук не хватает, — вздохнул Тадеуш. — Вернее, руки-то есть, топоров мало. На ватагу в тридцать душ у нас полтора десятка топоров, и те у кого свои, у кого от соседа. Пилу вон одну на всех гоняем. Мужики по очереди машут, а очередь стоит и ждёт. Обидно, хозяин. Работы невпроворот, а мы половину дня простаиваем.

Я слушал его, и уже примерно прикидывал, в какую сумму мне это встанет. Топоры, пилы, точильные камни. Всё это стоило денег, а денег у меня оставалось ровно двадцать зиллингов, и на них ещё предстояло накормить сотню ртов. Впервые за долгое время я столкнулся с тем, что мне не хватает инструментов для своих работников.

А ведь решение лежало на поверхности, вернее, чуть под ней. Болотное железо. Бреннер со своих болот таскал торф, и в тех же болотах, я знал по прежнему миру, испокон веку копали ржавую болотную руду. Поставь я на участке кузню, посади в неё толкового кузнеца, и Бреннер возил бы мне руду так же, как возит торф. Всё ведь можно делать самому, только вот где человека толкового для этого дела найти?

Мечты, мечты. До собственной кузни мне ещё предстояло дожить, а пока следовало честно сказать людям, как обстоят дела.

— Инструмент будет, — пообещал я Тадеушу. — Явно не в ближайшие дни. Новый урожай продам, тогда и закуплю на всех топоры и пилы. А до той поры придётся работать с тем, что есть. Разбей людей на смены, чтобы топоры не остывали и никто без дела не сидел. Кто не рубит, тот сучья и кору пусть собирает для растопки, часть — пни корчует.

— Это можно, — кивнул Тадеуш. — Сменами оно даже сподручнее. А насчёт урожая, хозяин… — он замялся и понизил голос. — Мужики между собой толкуют, мол, земля у вас, говорят, не как у других землевладельцев в округе. Мы вчера мимо грядок шли, так там ботва такая прёт, в жизни такого не видели. А нам под своё хозяйство землицы в будущем нарежете?

— Землёй не я владею, — поправил я. — Арендую, как и все на фронтире. Раздавать её не в моей власти. А вот огороды при дворах нарежем каждому, расширимся, и того прибавим. При своём огороде с голоду не насидишься.

Тадеуш поглядел на меня долгим взглядом, будто взвешивал услышанное, потом кивнул и вернулся рубить «вековуху». А я пошёл дальше вдоль просеки.

У штабеля брёвен я встретил двоих парней, что ворочали стволы вагами, складывая их в кучу. Один из них, совсем молодой, белобрысый, работал голыми руками, обмотав ладони тряпьём. Рукавиц на него не хватило, как не хватило и топоров на бригаду Тадеуша. Тряпьё уже пропиталось потом и кровью из лопнувших мозолей.

— Ты так руки до костей сотрёшь, — сказал я ему. — Как звать тебя?

— Юрек, — парень спрятал ладони за спину. — Да ничего, хозяин, задубеют. У меня в Остроге и того не было, там я за миску отхожие ямы чистил. Тут хоть работа чистая, приятно сосновым лесом пахнет.

— Молодой ты ещё слишком для такой работы, — сказал я.

— Мне не на кого рассчитывать, господин, — криво улыбнувшись, ответил Юрек. — А если я не буду работать, то вы меня прогоните. Помру с голоду, как мои родители в центральном округе.

— Прогонять тебя никто не собирается, — кивнул я. — Но работу тебе нужно попроще найти на моей земле. Тот же хворост собирать, сучья на срубленном дереве убирать. Каждый должен быть при деле, которое ему по силам. Обратись к Тадеушу, скажи, что я тебя к нему отправил.

Вот и вся его жалоба, а ведь парень круглый сирота. Парень считал стёртые в кровь ладони везением. Я велел ему сходить к Ванде за жиром и куском холста, и по дороге к кострам думал о том, что у моих людей сотня таких историй, и каждая из них давила на меня теперь ощутимым грузом ответственности. Они пришли сюда за новой жизнью, и спрос за неё теперь был с меня.

У котлов руководила Ванда.

Вокруг неё крутились четыре приезжие бабы, и все четыре выслушивали упреки в свой адрес от жены инженера. Одна волос обронила в чан, вторая чуть не пересолила кашу, третья мешала не в ту сторону, а четвёртая, страшно подумать, посмела сунуться к котлу с немытыми руками. Ванда кричала на весь двор, и по её командирскому голосу я ещё издали понял, что кухня в надёжных руках.

— Господин Мейер! — заметила она меня и всплеснула ладонями. — Полюбуйтесь на кашу нашу. Жидкая, хоть в ней бельё полощи! Крупы я сыплю меньше, чем обычно, иначе к завтрашнему дню есть уже нечего будет. Мне сотню ртов кормить нужно, а в амбаре мышь скоро с голоду удавится!

— Знаю, Ванда, — я заглянул в котёл. Каша и впрямь выглядела как суп — Сегодня поеду на рынок, привезу крупы и муки. Один день придется потерпеть.

— Мяса бы ещё купить, — положив руки на пояс, заявила Ванда. — Беатрис вон с рассвета в лес ушла, а много ли дичи на сотню душ настреляешь? Вчера двух зайцев да куропаток принесла. Повезёт, если на зубок попадёт кусочек.

У меня уже были мысли по этому поводу. Беатрис хорошо знала местные леса, но никакая охотница на свете не прокормит сотню человек в одиночку. Птица в загоне хорошо подрастала на ряске, за это спасибо наводке от Бажея, только резать смысла не было. День поедим, а завтра будем опять кашу из топора есть.

— Дальше будет рыба, — спокойно ответил я. — Собери мне после завтрака десятка два мужиков из тех, кто удочкой или сетью ловить умеет. Каждому дай вёдра с корзинами. Есть тут неподалёку рыбное место.

— Рыбное? — Ванда прищурилась. — Это уж не то ли, про которое птичник Бажей вашей милости все уши прожужжал?

— Оно самое. Точно, совсем забыл. В подвале ещё остался карась копчёный. Каждому по кусочку маленькому хватит. Раздели на своё усмотрение.

Спустя час два десятка мужиков стояли передо мной с вёдрами, бреднем из обозных верёвок и парой самодельных удилищ. Я оглядел эту рыболовную бригаду и принялся объяснять дорогу.

— Пойдёте по тропе за забором до старой ветлы, от неё возьмёте чуть правее. Через пару километров выйдете к избе, а там живёт сосед мой, Бажей. Мужик он приметный, нос красный, сразу узнаете и через каждое слово Богов поминает. Хвала Богам за утро, хвала Богам за славный день. Не пугайтесь, он немного странный. Скажете, что от Мейера, что я прошу показать рыбные места на озере.

— А много ли рыбы в этом озере? — деловито спросил пожилой мужик с бреднем на плече.

— Мы недавно с Бажеем карася вытащили на тридцать четыре кило, — честно ответил я.

Строй недоверчиво загудел. Кто-то хохотнул, кто-то начал перешептываться, а мужик с бреднем аж крякнул.

— Вы, наверное, шутите? — недоверчиво спросил он.

— Не могу обещать, что у вас получится выловить такую крупную рыбешку, — усмехнувшись, заявил я. — Мне кажется, что это хороший повод проверить свои навыки рыболова. Всё, что поймаете, отдадите Ванде, она суп на всех сварит.

Рыбаки ушли гуськом в сторону участка Бажея, а я направился к размеченной площадке, где Иржи как раз раздавал указания строителям и присел на пенёк, вытянув ногу с деревянным протезом вперёд.

— Ну что, Войцех, — он похлопал ладонью по колышку разметки, — венцы начнём класть послезавтра. Я тут прикинул планировку. Для твоей семьи изба выйдет хорошая. Для каждого отдельная комната будет. Только вот разговоры разные среди работяг пошли… Народ спрашивает, где им самим дома ставить? Я бы улицу вдоль полевой дороги построил. Проще всего туда будет воду провести, да и телегам будет где развернуться, грядки твои в стороне остаются, никто по ним шастать не будет.

— Хорошая идея, — согласился я. — Только сперва достройте мою избу. А людям скажи, пусть до той поры присматривают себе места и лес готовят. К наступлению зимы всех жильём надо обеспечить.

— Успеем, — Иржи покосился на меня снизу вверх. — Ты им про оплату лучше скажи. Народ после тягот жизни в центральном округе смирный, сам не спросит, зато промеж собой уже некоторые шепчутся. Уже ходит слушок, что за еду всех батрачить заставишь.

— Вот об этом следовало сказать сразу, ещё вчера. Нужно собрать людей, объяснить им нынешний расклад дел.

Через десять минут передо мной стояла толпа новых жителей. Я выпрямился и повысил голос, чтобы услышали все.

— Повторять по одному не стану! Порядок у меня такой. Пока не продан первый урожай, работаете за кров и еду, всё записывается у Радована в амбарную книгу. Продам урожай, получите расчёт звонкой монетой, по записям, до последнего дня. Кто мне не верит — дорога на тракт открыта. Кто остаётся, тот с этой земли голодным не уйдёт. Всё, работаем!

Двор загудел, а Иржи усмехнулся в бороду и застучал костылём к штабелю. Простые слова, а народу только их и надо было. Своё обещание я сдержу. Главное, чтобы они и их семьи остались на моей земле. Впереди много работы, и мне нужны люди.

Обходя двор, я завернул и к палаткам, где старуха, та самая, что вчера качала младенца, теперь развешивала на верёвке стираные рубахи. Звали её бабкой Агатой, и за пять минут я узнал от неё больше, чем за день от всех остальных. И что народ в обозе шёл смирный, с одних мест, из-под Острога и дальше, из центрального округа. И что земля у них там третий год родила всё хуже, точно из неё жизнь вытянули, и оттого подались они на фронтир целыми дворами. И что у молодухи из крайней палатки второй день горит лоб, а сказать боится, как бы не выгнали хворую.

— Тельчанка? — у меня внутри похолодело.

Эту болезнь колонистов я знал не понаслышке, моя собственная мать едва от неё оправилась.

— Да не похоже, милок, — бабка Агата покачала головой. — Жару нет почти, горло красное. Застудилась в дороге, ночи-то холодные. Ей бы отвару горячего да отлежаться, а она в лес за лапником рвётся, боится, что без еды оставите.

— Никакой работы, пока не выздоровеет, — отрезал я. — И объяви всем, Агата, раз уж ты тут за старшую по палаткам. Кто захворал, идёт и говорит сразу, за хворь с моей земли никого не гонят. Если человек заболел, то способ вылечить я найду, а заразу до остальных не допущу.

Бабка закивала и посеменила к крайней палатке, а я остался стоять между верёвок с чужим бельём.

Бабка Агата, сама того не ведая, верно подметила, что из земли вытянули жизненную эссенцию. Хоть и выразила мысль она в странной форме.

Я-то видел изумрудный катализатор в деле и знал, что высасывает жизнь из земель центрального округа. Эти люди бежали не от неурожая или проклятия чернокнижников вражеской страны. Они бежали от отравы, которой сами же, по незнанию, потчевали свои поля, и удобрение это продавалось в каждой имперской лавке с казённой печатью на мешке.

Пока же меня ждали двадцать зиллингов в кошеле и рынок в Преславице. Я велел Радовану подготовить телегу, сунул за пазуху расписку банка, на всякий случай, мало ли кого встречу, и уже у ворот оглянулся на свой двор.

Стучали топоры, визжала пила, кричала Ванда, смеялись у амбара бабы, стиравшие одежду, и над всем этим плыл дым от котла с жидкой кашей. Моя земля обрастала людьми, как весенняя ветка листвой. Оставалось всего ничего. Прокормить этих людей до первого урожая.

Телега тронулась, и я покатил в Преславицу с самым тощим кошелём за последние месяцы и с самым большим хозяйством за всю здешнюю жизнь.

До Преславицы я добрался к полудню.

Ещё с околицы мне стало ясно, что в деревне что-то стряслось. Рынок стоял. Лотки побросали как есть, с товаром, и весь народ сбился плотной толпой на площади у колодца, теснясь плечами и вытягивая шеи. Над головами, на перевёрнутой бочке, возвышался имперский глашатай в запылённом до плеч казённом мундире и держал перед собой развёрнутый свиток с тяжёлой сургучной печатью.

— … доводится до сведения всех подданных! — летел над площадью его сорванный голос. — Именным указом Его Императорского Величества…

Я придержал лошадь у крайнего ряда, привстал в телеге и вслушался.

Глашатай набрал побольше воздуха и прокричал то, ради чего его сюда прислали.

И понял, что новости отнюдь не добрые.