Глава 20. Роман

Весь вечер Мира вела себя на твердую десятку по пятибалльной шкале. Пара легких сбоев в настроении и отказ свалить отсюда побыстрее совершенно не повлияли на мою уверенность: выбор я сделал правильный.

Точнее судьба подсунула мне прекрасную фиктивную невесту.

Удивительно, но рядом с ней — посторонней, даже родня с её заевшей пластинкой, выглядит более чем сносной компанией.

Ляля не раздражает. Костя тоже. Отец… Я не слепой. Вижу, как горят глаза, когда он смотрит на нас с Мирой.

И, конечно же, вижу то же сходство, которое поразило его.

Мирослава очень похожа на его Любашу. Мою маму.

Только мама на моей памяти никогда не устраивала отцу скандалы, а Мира — в первый же вечер.

Это портит настроение и снижает оценку, но не критично. Хотя бы потому, что Мирослава не идет на глупый принцип — не доказывает свою правоту, когда становится понятно — поторопилась.

Накрутила себя. Напридумала. Приревновала.

Это приятно, кстати. Только я действительно не давал повода. Зачем мне кадрить Софию, если весь вечер подбадриваю себя мыслью о том, что скоро поднимемся наверх.

Я. Мира. Никакой родни. Кровать. Другого окончания вечера я не вижу.

Белье проверим. Оценим. Снимем.

Или не снимем. Теперь уже не уверен.

В номере тихо. Мира смотрит на меня с сожалением, опускает взгляд, вздыхает тяжело и шепчет:

— Прости, я погорячилась…

На её чувстве вины можно сыграть. Скорчить обиженку и воспользоваться бонусами. Но мне не хочется.

Как ни странно, в этой сделке для меня важны не только мои интересы, но и наш общий комфорт.

Поэтому я пожимаю плечами, улыбаюсь, подхожу к ней и притягиваю.

На сей раз сопротивления не чувствую. Мира послушно поворачивается ко мне, кладет руки на плечи. Гладит их, смотря не в глаза, а на слегка смятую пиджаком ткань.

— В будущем, если тебя что-то волнует, лучше говори сразу, — сам себя удивляю, но стараюсь не требовать, а как бы просить.

Мира снова вздыхает, кивает и наконец-то набирается смелости, чтобы встретиться со мной взглядами.

Думаю, что если когда-то решу жениться по-настоящему — непременно обращусь с предложением к Мире. Мне нравится её договороспособность. А потом тянусь к ее губам, чтобы закрепить наше первое дополнительное соглашение.

На сей раз Мира не сопротивляется. Сама приоткрывает губы навстречу, поощряя.

Они мягкие и сладкие. Если сейчас кому-то придет в голову меня набрать — на хрен вырублю трубку. Но пока везет.

Я тяну Миру на себя, чувствуя, как она обвивает руками мою шею и вжимается своим телом в мое.

Дурацкий халат, который, кстати, правда ей идет просто потому, что ей идет всё, кажется мне раздражающе лишним.

Мира тихонько хныкает, когда я снимаю руку с ее тела и тяну один из концов пояса. Он повисает, а моя ладонь ныряет под него. Туда, где нежная горячая кожа.

Глажу живот, движусь пальцами вверх. Хочу не только пробовать наощупь — всю рассмотреть, но не спешу.

Щекочу подушечками пальцев её кожу и Мира сразу же реагирует тихим «ох» и легкой дрожью.

Её отзывчивость заводит.

Мы разворачиваемся и вдвоем делаем несколько шагов к кровати.

Я отрываюсь и смотрю в затуманенные глаза, с наслаждением берясь за ворот халата. Развожу его и скольжу взглядом.

Хищная улыбка растягивает губы сама собой.

Даже мысль проскальзывает, может ну их, эти краны. Я изза них на месяцы откладываю бесподобный вид и такие же ощущения.

Прижимаясь к Мириному рту, она позволяет целовать себя и послушно опускается на кровать.

Целуя шею, ключицы, прижимаясь грудью к груди, чувствую, как у малышки трепыхается сердце. Хочется сказать, что она заводит меня не меньше, но лучше показать.

Она не слишком удачливо пытается справиться с оставшимися пуговицами на моей рубашке.

— Ты мне мешаешь… — осмелев, даже замечание делает.

Только в ответ на мой скептический взгляд и приподнятую бровь — краснеет.

— Сильно, да? — её дыхание сбивается.

Спешить не хочется.

Хочется насладиться.

Я глажу ее кожу, вдыхаю аромат, к которому успел привыкнуть, а теперь он смешан с гостиничными шампунем и гелем для душа.

Изучаю тело, пробую губы. Теряю терпение и она — тоже. Но мы ведем себя слишком самонадеянно.

Когда в дверь стучат в первый раз — игнорируем.

Во второй я ругаюсь сквозь зубы, сильнее прижимаясь к губам Миры и до боли сжимая кожу на её бедре, забрасывая ногу на себя.

— Может там кто-то… — Она пытается меня вразумить, но не сейчас. Я не даю договорить.

Пусть стучат. У нас есть дела поважнее.

Мы с Мирой снова целуемся. Кажется, почти забываем о посторонних, но в дверь снова стучат.

— Вот черт… — Я не сдерживаюсь. Отрываюсь. Поворачиваю голову и рявкаю: — Кто там?!

Мира дергается. Наверное, хочет отползти, но я не даю. Прижимаю своим телом к матрасу и фиксирую бедро.

Там вряд ли началась ядерная война, а больше поводов оторваться от Мирославы я не вижу.

— Р-р-рома… — по первому же заикающемуся обращению всё становится понятно.

У меня даже скулы сводит, как хочется прибить Лялечку, но я держусь.

Мое напряжение улавливает Мирослава. Тянется к лицу и ведет по щеке, привлекая внимание.

Я смотрю на её горящие глаза — в них желание, а еще немного смешинок.

Она будто бы просит: «будь с ней не так груб, пожалуйста»… И я зачемто ведусь.

— Что тебе нужно, Ляля? — снова кричу, но уже не так агрессивно.

За дверью мнутся. А я пользуюсь заминкой, снова тянусь к губам Миры и целую. Вкусная. Очень.

— Р-р-рома… Ты не м-м-мог бы выйти…

— Зачем, Ляля? — если принцесса единорогов будет продолжать в том же духе — я встану исключительно чтобы нанести её психике сокрушительный урон.

Она будто сама на это нарывается. Снова мнется.

— Выйди… — Мира просит тихонечко, но в ответ получает мой хмурый взгляд. — Я дождусь…

Обещание, конечно, радует, да и я не сомневаюсь, что дождется, но скакать кудато по первой просьбе чужой жены — не то, чем я хотел бы сейчас заниматься.

— М-м-мирону М-м-марковичу плохо стало… Р-р-рома… Т-т-твоя помощь нужна… — Но стоит услышать наконец-то причину визита, мой настрой меняется.

У Миры округляются глаза, я сжимаю челюсть, откатываюсь и встаю.

Иду к двери, поправляя одежду. Если это очередная выходка — прибью всех. Но и проигнорировать не могу.

— Что произошло? — я и сам понимаю, что задаю вопрос резковато. На Лялечку мой тон действует ожидаемо — её шаг сбивается, а голова вжимается в плечи.

— Я ничего не д-д-делала, — она тараторит искренне, я же только вздыхаю.

— Я не говорю, что ты что-то сделала. Я спрашиваю, что произошло, — во второй раз обращаюсь уже максимально спокойно. Совсем не так, как разговаривал бы любой взрослый здоровый мужчина, рискни кто-то оторвать его от девушки, на которую у него — огромные недоговорные планы.

Но для Ляли и это — тоже слишком. Она сглатывает и дрожит.

— Где Костя? — этот вопрос она проигнорировать не должна. Вскидывает взгляд и произносит:

— С папой…

— А я там тогда зачем? И почему вы не позвали врача, если ему плохо?

Мне собственные вопросы кажутся более чем логичными, но у Ляли на них ответа почему-то нет.

— К-к-костя п-п-попробовал помочь, но у него не п-п-п-получается… П-п-папа п-п-просил п-п-позвать тебя…

Если она будет бояться меня так сильно постоянно — долго не протянет. Но и разубеждать её я не берусь.

Иду с небольшим отставанием, тру лоб и позволяю себе правдиво-язвительное:

— Я почему-то не сомневаюсь, что у К-к-кости не п-п-получается…

За своего мужа Лялечка обижается. Затормозив у двери и прижав к панели магнитный ключ, смотрит на меня укоризненно.

Я захожу в номер первым. Удивительно, но уже не волнуюсь так, как услышав первые несмелые Лялечкины слова. Как бы там ни было, случись с отцом что-то серьезное, мой нерадивый братец, нашел бы врача.

Сейчас же что-то подсказывает мне, что хитрый папа дал Лялечке поручение вытащить меня на встречу тет-а-тет под любым предлогом.

Даже смешно, что он — так ждущий внуков, взялся так активно мешать нам… Ммм… Тренироваться в первую же ночь.

Лялечка захлопывает дверь со стороны коридора, оставаясь снаружи, с отчаянным писком. Я же, гася раздражение, захожу вглубь.

Какая глупая ловушка… Какой же детский всё же сад…

Отец возбужден, ему, кажется, жарко, но он совершенно точно не умирает.

Курсирует по комнате с полурасстегнутой рубашке и с горящими глазами.

Увидев меня, идет навстречу, снова сжимает плечи, а потом тянет на себя с такой силой, что даже немного страшно.

— Сын, — хлопает по спине, обнимая. И столько в этом обращении гордости, что даже смешно.

— Я так понимаю, тебе не плохо, — на мое ироничное замечание не реагирует.

Отпускает, машет рукой и бродит взглядом по лицу.

— Мне прекрасно, Рома! Мне просто прекрасно!

Опыт подсказывает, что сейчас нет смысла вести воспитательные беседы о недопустимости лжи, которые когда-то со мной и Костей вела мама.

Папина Любаша. Погасший свет в его окошке.

— Мне тоже было, знаешь ли, более чем хорошо, пока Ляля не выдернула меня…

Отец не маленький — всё прекрасно понимает, но стыда явно не испытывает.

Снимает руки, отступает и тычет пальцем в меня:

— Ты не можешь её упустить!

— В смысле? — Отец так быстро перескакивает с темы на тему, что я просто не успеваю за ним. Тем более, что мои мысли по-прежнему в одном из номеров на этом же этаже.

— Мироньку! Если ты ее обидишь, я… Я…

— Почему я вдруг должен её обижать? — Переполняющие отца чувства выплескиваются сумбурными угрозами.

Кажется, кто-то втюрился в Мирославу быстрее её собственного жениха. Хотя и жених тоже далеко не так равнодушен, как планировал изначально.

Говоря честно, даже немного обидно, что и Мира, и отец думают обо мне хуже, чем могли бы.

Мира придумала мне несуществующую любовницу, папа — непременную обиду.

— Потому что ты бесчувственный чурбан, а она… Она… Она же хрустальная девушка, Рома! Такая тонкая! Я в восторге!!!

Похвалы Мирославы делают приятно мне. Я улыбаюсь и даже немного прощаю отцу его выходку.

Ладно, я же изначально всё это затеял для чего-то похожего. Он рад. Это хорошо.

— Не перестарайся в похвале Миры, папа. Лялечка приревнует. — На мою подколку отец реагирует в своем стиле — фыркает, отмахиваясь.

На самом деле, он отлично справится с тем, чтобы утопать в любви к обоим невесткам. В этом я не сомневаюсь.

— Поклянись мне, Ромчик, — он снова делает шаг ко мне, кладет руку на плечо и приближается лицом к уху. Это почти волнительно. У нас с отцом сто лет не было доверительных бесед. Наверное, только в глубоком детстве.

— Я никому и ни в чем не клянусь, папа…

— А мне поклянись. Сейчас. Вы не будете тянуть со свадьбой и внуками и женитесь в этом году.

— Папа… — Конечно, я не собираюсь в подобном клясться. Поэтому отдаляюсь и сгоняю с плеча руку. — Чтобы я не тянул с внуками, меня не надо выдергивать ночью на разговор под вымышленным предлогом. Выпей чего-то на ночь и ложись спать. У тебя завтра целый день на то, чтобы любоваться моей Мирой.

Называть её своей — приятно. Почти настолько же, насколько касаться.

С учетом того, что отец не умирает и откачивать его не нужно, разворачиваюсь и движусь обратно в сторону двери.

— Ром. — Оклик догоняет, когда я делаю первый шаг из номера.

Оглядываюсь и киваю. Отец светится новой копейкой.

— Не зря долго выбирал… Ой не зря…

Такая своеобразная похвала и меня, и Миры одновременно не требует ответа.

Я возвращаюсь в наш с ней номер с улыбкой на губах.

Представляю, как Мира будет краснеть, когда я дам ей понять, насколько сильное впечатление она произвела на моего отца.

Но больше я представляю, конечно, кое-что другое.

Распахиваю дверь, не особо заботясь о том, чтобы не напугать… А вот закрываю — медленно и тихо.

Улыбаюсь шире. Хочется одновременно стонать и хохотать.

— Господи! Что я сделал в своей жизни не так, что ты так жесток со мной? — задаю вопрос про себя, запрокинув голову, но ответа не жду.

Иду к кровати и приседаю рядом.

Мира меня не дождалась. Спит, свернувшись клубочком.

Я убираю с лица влажную прядь, глажу скулу, трогаю губы.

Она кривится, но не просыпается, а я снова улыбаюсь.

Становлюсь почти таким же сентиментальным, как отец. Но вот такая — наивно-ранимая во сне — она нравится мне не меньше, чем в переговорной офиса, когда качала права, будто всю жизнь только этим и занималась.

Поднимаюсь с корточек, набрасываю на нее одеяло, потом же, снова склонившись и упершись руками в кровать, прижимаясь коротко губами к губам. Оторвавшись, иду в душ.

Обидно, конечно, но как я чуть раньше сказал отцу — впереди у нас целый день.