Глава 1

Вы думаете, скорую помощь вызывают только когда человеку очень плохо?

Я тоже так думала, пока не устроилась фельдшером.

Теперь половину моих вызовов составляют крики: «Срочно приезжайте, не могу дышать!», а на месте выясняется, что у больного трехдневный насморк. Еще треть — «Мой сыночек умирает», и матушка, прыгающая возле тридцатилетнего лба, у которого температура 36,8. И, конечно же, куда без бабушек, вызывающих нас раз в три дня из-за скачков давления.

Поэтому, когда диспетчер называет адрес и сообщает, что мы едем к мальчику пяти лет, у которого затруднено дыхание и лающий кашель — у меня заранее недоброе предчувствие.

— Ну, началось, — бурчу я.

Наш водитель Гриша, огромный, молчаливый и похожий на медведя мужик, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида.

— Ты в последнее время всем недовольна.

— С чего бы это? Всего-то третья смена подряд.

На самом деле шутить не хочется. Детские вызовы я не люблю. Не потому, что с детьми трудно. С детьми как раз всё понятно. Им плохо — они плачут, страшно — цепляются за взрослого, больно — орут так, что соседи крестятся.

Трудно с их родителями.

Город за окном размазывается огнями. Весь день идет дождь. Погода намекает, что лета в этом году можно не ждать. Помните тот жаркий день в мае? Вот, вам хватит.

— Адрес знакомый, — замечает мой коллега, Валера. — Там частный сектор за рынком.

— О, прекрасно. Значит, нас могут покусать собаки.

— Нет, ну ты сегодня особенно позитивная, — качает головой Гриша. — Летунова, опять, что ли, сидишь на диете?

Вообще-то нет. Я закончила с диетами, когда поняла, что прогресс идет не в ту сторону. Начинала худеть с восьмидесяти килограммов и вот уже добралась до восьмидесяти пяти.

Телефон в кармане вибрирует. Достав его, я некоторое время пялюсь на сообщение от Ромы.

«Ты когда освободишься? Надо поговорить».

«Никогда», — мысленно отвечаю я и прячу телефон обратно.

— Опять твой герой-любовник? — спрашивает Гриша.

— Угу.

— Поговоришь?

— Разумеется. Как только у меня случится острый приступ слабоумия.

Гриша хмыкает. На этом его эмоциональный ресурс исчерпан, и мы мчимся дальше молча.

Дом находится за высоким забором. Не дворец, но крепкий, добротный коттедж. Калитка распахивается раньше, чем я успеваю нажать на звонок.

На пороге высится мужчина. Широкоплечий. В расстегнутой серой толстовке, что наспех накинута на белую футболку. Волосы темные, взъерошенные, будто он десять раз запускал в них пальцы. Лицо напряженное. Красивое, если честно. Есть в нем что-то благородное: в острых скулах, в небольшой горбинке на носу.

— Сюда! — говорит хрипло. — Он… он так тяжело дышит.

Я вздыхаю. Только паникующих отцов мне и не хватало для полного счастья.

— Я фельдшер. Марина Сергеевна, это мой коллега, Валерий Павлович, — представляюсь, проходя в дом. — Где ребенок?

— В гостиной на первом этаже. Я открыл окно, но подул сильный ветер, и мне пришлось его закрыть. Потом опять открыл, потом…

— Я вас услышала. Дальше окна без моего разрешения не трогаем. Ребенка не трясем, не пугаем, не заставляем «дышать нормально». Если очень хочется что-нибудь сделать — дышите сами. Глубоко и желательно молча.

Мужчина ошарашенно моргает. Видимо, не привык, что им командует полная женщина, с неряшливым пучком волос на затылке и замученным лицом.

— Понял, — отвечает он.

Так, ну это добрый знак. Люблю, когда со мной не спорят и не доказывают, что вот на форуме мамочек кто-то дышал над кастрюлей картошки и натирал ребенка всем подряд, включая чистый спирт. И им это, конечно же, помогло.

Мы входим в гостиную.

На диване, под мягким пледом, спит мальчик в пижаме с динозаврами. В руках зажат плюшевый медведь, такой затисканный, будто прошел ипотеку и два развода. Малыш дышит часто, губы сухие. При вдохе слышится неприятный сиплый звук.

А потом его разбирает лающий грубый кашель.

В принципе, картинка ясна. Осталось убедиться в точности диагноза.

— Пожалуйста, разбудите, — прошу я отца.

Тот кивает и подходит к сыну.

— Мишут, просыпайся. Тетя-врач приехала.

— Привет, командир, — говорю я с улыбкой и присаживаюсь рядом, не нависая. — Меня Марина зовут. А тебя?

Мальчик испуганно жмется к отцу.

— Миша…

— Миша, давай договоримся, — продолжаю я. — Я сейчас тебя послушаю. Потом посмотрю горло и носик. А ты пока держи медведя. Медведя я тоже могу осмотреть, если хочешь.

— Наверное, не хочу, — шепчет Миша и вновь начинает кашлять приступами.

У отца сразу же вырывается испуганный вздох.

— Папа, в обморок не падаем. У меня сегодня смена тяжелая, носить красивых мужчин по дому не стану. Валера тоже вам не поможет, у него спина сорвана.

И пока Валера открывает сумку с инструментами, я мысленно ругаю себя на чем свет стоит. Вообще-то не планировала озвучивать “красивых мужчин”. Но почему-то произнесла вслух.

Стыдоба.

Но мужчина не цепляется к словам. Только проводит ладонью по лицу:

— Я постараюсь.

Я осматриваю Мишу и пробегаюсь по мысленному чек-листу. Сатурация терпимая. Температура есть. Горло покраснело, голос сиплый, вдох шумный, кашель классический. Похоже на острый ларинготрахеит, тот самый “ложный круп”, который в первый раз пугает всех родителей.

А потом ничего, покупают небулайзеры, лекарства — и живут себе спокойно.

Ну, хоть ничего критичного.

Медведя я тоже слушаю, даже в уши ему заглядываю. Всё по протоколу. Ну а что, ребенку так спокойнее, а мне несложно потратить лишние тридцать секунд.

Я помогаю Мише сесть удобнее. Валера включает в розетку небулайзер. Пока мы готовим ингаляцию и отпаиваем ребенка водой, я объясняю отцу, что происходит, простыми словами.

— У детей такого возраста дыхательные пути узкие. Малейший отек может дать лающий кашель. А если ребенок еще заплачет или разволнуется... Поэтому вы, главное, не паникуйте, чтобы Миша не нервничал.

— Я не паникую, — тут же отвечает отец.

Я поворачиваю голову и разглядываю его, стараясь не съязвить.

Он стоит посреди комнаты босиком, в одной руке держит детский носок, в другой — градусник, на плече у него висит одеяло, а на лице написано, что еще пять минут — и он начнет приносить в жертву педиатрическим богам бытовую технику.

Мужчина закрывает глаза.

— Простите.

— Не извиняйтесь. Вы красивый, вам можно.

Марина, рот закрой!

Малыш вновь кашляет, и вся моя неловкость испаряется.

— Миша, смотри, это маска космонавта. Сейчас будем дышать через нее как настоящие покорители Марса.

— Я не хочу, — сипит мальчик.

— Понимаю. Я тоже не хочу работать третью смену подряд, но нас с тобой, Миш, жизнь не спрашивает.

Он поглядывает на меня серьезно. А потом вдруг спрашивает:

— А на Марсе есть мультики? А то папа не разрешает их смотреть.

— Вот и узнаем.

Миша позволяет приложить маску к губам и носу. Отец садится рядом и держит его за плечи.

Я украдкой смотрю на его лицо. Что-то знакомое есть в линии бровей, в посадке глаз, в упрямом подбородке. Но я не успеваю поймать ощущение узнавания, оно упорно ускользает. Мало ли красивых мужиков в городе. Не так чтобы они штабелями валялись у моих ног, но иногда встречаются. Обычно женатые, нервные или с температурой под сорок.

— Когда всё это началось? — спрашиваю.

— Утром немного кашлял. Я думал, обычная простуда. Температура поднялась к вечеру. А потом он уснул и начал так кашлять. Я… — мужчина сглатывает. — Я не понял, что делать.

— Вы приняли лучшее решение: вызвали скорую. Некоторые сначала полчаса ищут в интернете “ребенок кашляет как тюлень что делать срочно”, потом звонят бабушке, потом пробуют положить чеснок в носки и только потом вспоминают, что существует медицина.

Он устало усмехается. И улыбка эта тоже кажется подозрительно знакомой.

Я хмурюсь.

Нет. Не может быть.

Хотя…

— Подскажите, как ваша фамилия?

— Воронов.

Небулайзер едва не выскальзывает из пальцев.

Память услужливо подсовывает воспоминания. Школьный коридор, девятиклассники топчутся у дверей кабинета биологии. А на подоконнике сидит высокий мальчишка. Денис Воронов. Самый красивый парень нашего класса. Тот самый, из-за которого я в пятнадцать лет писала в дневнике страдальческие стихи.

Денис меня не замечал.

Да и что там замечать? Обычная Маринка Летунова, круглолицая толстушка. Скучная серая мышь размера икс эль. Короче говоря, не его формат. Он дружил с худосочными девчонками, играл в баскетбол, а однажды списал у меня контрольную по алгебре. Вот и всё наше совместное прошлое.

Мамочки.

Прошло много-много лет, и я снова перед ним. Только теперь я не девочка с бутербродом в рюкзаке, а полненькая фельдшер скорой с кругами под глазами и в форме, которая не украшает вообще никого, кроме манекена в магазине спецодежды. А он всё так же невероятно красив. Только взрослый, утомленный и с ребенком, который дышит через маску космонавта.

— Марина Сергеевна? — зовет Денис.

Я вздрагиваю.

— Да, простите. Задумалась.

— Что нам дальше делать?

— Сейчас угрозы жизни я не вижу, — говорю твердо. — Но нужно наблюдать. Если кашель усилится или ему станет труднее говорить, или губы посинеют — сразу вызываете скорую. Ничего не ждите. Можете вообще поехать в больницу, вас примут. И, в любом случае, обязательно купите себе ингалятор.

Денис кивает так, будто я выдаю ему не рекомендации, а приказ, нарушение которого карается расстрелом.

— Понял. Закажу доставку из аптеки прямо сейчас.

— Это хорошо. И еще, Денис…

И тут я понимаю, какую стратегическую ошибку совершила, назвав его по имени. Он ведь не представлялся.

— Впрочем, ничего. Забудьте.

Я делаю вид, что очень занята Мишей. Малыш уже не смотрит на маску как на орудие пытки, а медведь у него на коленях мужественно переносит медицинское вмешательство.

— Вы меня знаете? — спрашивает Денис.

— Ну, город маленький, люди пересекаются.

— Нет, подождите… — Он прищуривается. — Марина? Летунова?

Его слова попадают точно в старый синяк. Больно же.

— Вообще-то Марина Сергеевна, — отвечаю я сухо.

Он разглядывает меня, и я не могу понять выражение его лица. Удивление? Радость?

— Ничего себе, — говорит Денис. — Столько лет прошло. Я бы тебя не узнал.

Ну, спасибо, дорогой. Женщина всегда мечтает услышать от школьной любви, что изменилась до неузнаваемости. Прямо бальзам на самооценку, которая и так лежит в углу.

— Это нормально. В школе я ходила с косой и в свитере с оленем.

Он вдруг широко улыбается.

— А я помню этот свитер.

Неужели мой свитер настолько плох, что мужчина даже спустя годы после выпуска помнит, как тот выглядел?

Миша тянет отца за рукав.

— Пап, я кушать хочу. Сваришь мне овсяную кашу?

И Денис наклоняется к сыну, поправляет ему волосы и говорит ласково-ласково:

— Сейчас, медвежонок. Еще чуть-чуть, хорошо? Марина Сергеевна сказала, надо подышать.

Он еще и кашу умеет готовить. И с ребенком так замечательно разговаривает. Ну всё, меня можно выносить. Старая влюбленность, конечно, не проснулась, но симпатии значительно так прибавилось.

— Вопросы есть? — спрашиваю, когда выданы все указания, а чемоданчик собран, и можно уходить.

— Вроде нет.

— Ну и хорошо.

Я стараюсь не смотреть на Дениса. Но память уже подсовывает картинки из прошлого: он у доски решает задачу по алгебре, я пялюсь на его затылок; он смеется в столовой, а я делаю вид, что жую булочку, хотя разглядываю его тайком. А вот выпускной. Я надеялась, что Денис пригласит меня на танец, но он предпочел весь вечер тусоваться с Ленкой Тихоновой.

Ленка была чертовски хороша собой, а еще носила пятнадцатисантиметровые шпильки. Потом она, правда, вышла замуж, забеременела — и спилась. Не думаю, что эти события прямо связаны, но, с другой стороны, хорошее дело браком не назовут.

— Марин, — вдруг зовет меня Денис.

От моего имени кожа покрывается мурашками.

— Да?

— Спасибо.

Я пожимаю плечами, пряча смущение.

— Пусть Миша выздоравливает.

Ребенок уже клюет носом, позабыв про кашу. Денис осторожно укладывает его, снова укрывая пледом. Миша засыпает мгновенно, как по щелчку.

Я спрашиваю:

— Мама на работе?

Ничего особенного, дежурный вопрос. С детьми постоянно так: один родитель бдит, а второй зарабатывает деньги. И, кстати, отцов-домохозяинов не так уж и мало, как могло показаться.

Денис отвечает не сразу. Вначале он поправляет край одеяла, хотя тот и так лежит ровно.

— Как сказать. Моя жена ушла от нас. Полгода назад.

Миша крепче сжимает медведя, причмокивая во сне. Денис проводит ладонью по его волосам.

— Прости, я не хотела лезть к тебе в душу.

Денис усмехается, объясняя:

— Она сказала, что не создана для такой жизни. Ей хотелось путешествовать, а не сидеть взаперти и варить борщи. Хотя ни того, ни другого я вроде бы и не просил.

Измотанный ожиданием Валера заглядывает в комнату и выразительно смотрит на меня: пора идти.

Я проверяю, ничего ли не оставила, и протягиваю Денису лист с рекомендациями.

— Здесь всё написано.

— Я могу позвонить тебе? — спрашивает он вдруг.

— В скорую? Конечно же. Как только почувствуешь, что…

— Нет. Тебе.

Смешно. Уставшая фельдшер Марина Летунова, которая час назад думала только о кофе и конце смены, стоит в доме своей школьной любви, рядом с его больным ребенком, и слышит вопрос, от которого в пятнадцать лет навернулась бы в обморок прямо у шкафа с учебниками.

Но мне не пятнадцать.

Мне глубоко за двадцать пять, и я давно разучилась мечтать.

— По состоянию ребенка — пиши, потому что на звонок не всегда могу ответить. Но если тебя что-то встревожит, лучше звонить напрямую в скорую или своему участковому педиатру.

Денис кивает.

— Конечно.

Я диктую номер. Он записывает. И вроде бы ничего такого, бывшие одноклассники обменялись контактами (правда, я номер Дениса брать не стала). Но во мне поднимается старое, давно похороненное чувство. Надежда, что ли?

Только на что?

Стоит мне вернуться к машине, как телефон вновь вибрирует новым сообщением от Ромы.

«Мариш, я соскучился».

Ой, да иди ты…