Глава 25

Жанна

Даже шок, в котором я нахожусь, кажется, все это время, не становится препятствием к пониманию того, что в отношении Ивана ко мне что-то изменилось. Он избегает меня. А в те редкие моменты, когда мы все же встречаемся, смотрит либо сквозь, будто меня и нет, либо так пристально, что даже у моих испуганных мурашек выступают мурашки. А ко всему, он меня не касается. Вообще. Если раньше мы занимались любовью по меньшей мере два раза в день, то после того случая в больнице – ни разу. Словно то, что я и не думала делать всерьез, напрочь отбило его желание. Желание обладать мной. Любить… И вот ведь какое дело – лишь оставшись одна, я, наконец, понимаю, что его любовь была чуть ли не единственным источником, наполняющим меня жизненной силой. А ведь этот источник не просто иссяк. Он высох. И там, где прежде протекал бурлящий живительный поток, осталась лишь иссушенная спекшаяся пустыня.

Я постигаю, что есть одиночество. Стоит признать, что раньше все же я не была одна. Да, умер папа, и мама уехала. Но вокруг меня всегда были друзья, был какой-никакой мужчина. А теперь у меня ничего не осталось. С Лерой отношения охладели, с другими  подружками и вовсе сошли на нет. Я так и не сумела, наверное, их простить. За публичную поддержку Ильи, за слова сочувствия мне в личку. Хотя теперь я и не уверена в том, что они были неискренни. Вполне возможно, я просто себя накрутила. Надумала что-то, будучи не в себе, за это и поплатилась. Но что об этом думать теперь? Никто не любит признавать своих ошибок. Мне остается жить своей новой жизнью. Которая так отличается от прежней…

Накладываю мазок за мазком. Отстраняюсь. Обычно я не пишу абстракционизм, а тут именно он и выходит. Мне не нравится результат. Картина получается слишком гнетущей. Здесь много красного и черного. Цветов, с которыми обычно я не работаю.

Вытираю кисть тряпочкой, смоченной в растворителе. Оборачиваюсь в поиске чехла и вздрагиваю, наткнувшись на тяжелый взгляд Князева.

– Что рисуешь? – интересуется он, поднося к губам стакан. Я поворачиваю мольберт. Руки немного дрожат. Не знаю, как это объяснить, но последние недели я живу в страхе. Которому, на первый взгляд, нет объяснений.

– Не слышала, как ты вернулся.

Иван молчит. Растирает ладонью небритые щеки и заходит в солярий, который отдал мне под мастерскую. Идет от одного полотна к другому. Их здесь немного. Осмотр заканчивается быстро.

– Ты разве забыла, что тебе сказал врач?

– Эм… О чем?

– Все эти испарения могут быть опасны для ребенка. – Он снова отпивает из стакана. – Или ты не забыла? – подходит ближе. Его волчьи глаза – глаза больного хищника. Стою, загипнотизированная. – Может быть, ты специально, м-м-м? Травишь его?

Он безумен. Абсолютно и полностью. Его рука едва касается моего горла. И, конечно, она не имеет никакого отношения к удушью, что я ощущаю.

– Нет! – мой голос похож на писк. Глаза слезятся. Мне стоит возмутиться. Может быть, даже на него наорать. А я стою, замерев, как кролик перед удавом, и не могу пошевелиться.

– Тогда почему ты здесь? М-м-м?

Князев отставляет стакан на стол, берет мой альбом для набросков и начинает пролистывать тот – страница за страницей. Я молчу, потому что вряд ли его вопрос требует ответа.

– И тут нет, – смеется. – Ну, надо же.

– Ч-чего нет? – сглатываю я.

– Моих рук. – Он снова ко мне подходит, вскинув руки по обе стороны от лица. – Вот этих… Помнишь, ты говорила, что хочешь их написать? Говорила, они красивые…

Меня обдает жаром. И тут же бросает в дрожь.

– Знаешь, мне, наверное, и впрямь лучше уйти отсюда.

– Не так быстро, – ловит меня за локоть. – Сначала ответь… Хотя нет. Не надо. Я и так знаю, зачем ты их фотографировала. А вот ты, выходит, не в курсе, что мне известна твоя ма-а-аленькая грязная тайна.

Ну, какой же бред… Бред! Нужно с этим заканчивать. Но как? И о каких моих грязных тайнах речь?

– Ты меня пугаешь, Иван. Прямо сейчас… очень меня пугаешь. Думаю, для ребенка это гораздо опасней, чем мои краски.

В моем голосе звенят слезы. Я готова терпеть все, что угодно – не отступающую от меня ни на шаг охрану, прием еды по заранее составленному и утвержденному меню (полезному для ребенка!), готова мириться с тем, что мое передвижение по городу контролируется, терпеть отсутствие всякой свободы... Но не страх. Жить в постоянном страхе невозможно.

Кажется, его отрезвляют мои слова. Он замирает передо мной. Сжимает кулаки и демонстративно отходит в сторону.

– Спасибо, – шепчу я.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Как старуха, поднимаюсь по лестнице. Убеждаю себя, что он не может знать о моих мотивах. Или… может? Спросить у него прямо? А как? Да и какое это теперь имеет значение? Я с ним. Мы вместе. У нас будет ребенок, а значит, ничего уже не изменить.

Я не готова к этому. Не готова! Не готова…

Но я привыкну к этой мысли. Со временем непременно привыкну.

Укладываюсь в кровать. Беру телефон. В последнее время я вообще не захожу в соцсети.

«Я и так знаю, зачем ты их фотографировала. Что? А вот ты, выходит, не в курсе, что мне известна твоя ма-а-аленькая грязная тайна».

Он видел мои сториз? А если да, что это для нас означает?

Ничего хорошего. Факт. Ни один мужик не простит то, что его использовали. Никогда. Может, это и объясняет его изменившееся поведение? И единственное, что меня спасает от его гнева – беременность?

Вскакиваю с постели. Меня подхлестывает дурацкая мысль, что я еще могу все исправить. Объяснив, кем он для меня стал за это время. Рассказав, как я ему благодарна за все, что он сделал. Несусь вниз.

– Иван!

– Иди в постель, Жанна.

– Я не могу! Я хочу тебе все объяснить!

– Ну, давай. Я послушаю. 

Он пьян. Он чудовищно пьян, – понимаю я. – Пьян так, что непонятно, за счет чего вообще держится.

– Расскажи, как ты со мной трахалась. Через силу? А может, представляя того сопляка, что тебе рога наставил?

– Н-нет…

Я жалею, что пришла. Не надо было лезть на рожон, когда он в таком состоянии. Я недооценила ситуацию и запросто могу за это поплатиться.

– Нет?

– Нет. Мне было хорошо с тобой. Всегда. Я… – осекаюсь.

– В этом месте надо сказать «я люблю тебя», – хмыкает он, наступая.

– Люблю, – повторяю послушно, потому что по-своему я его в самом деле люблю. Да к тому же сейчас это, кажется, единственные слова, способные спасти нас обоих.

– Покажешь, как? – он опускает ладонь на ремень и щелкает пряжкой. Сглатываю.

– Ты же знаешь, что мне нельзя. Врач сказал поберечься.

– У тебя есть рот… – Иван касается большим пальцем моих губ. Надавливает легонько. – Горло… – пальцы соскальзывают на шею. Я панически дергаюсь. Не потому, что мне противна мысль о минете. В тот момент я вообще думаю о другом. О том, что его ярость так сильна, что ей нет края. И в этом мне жить? Нам всем в этом жить? Сколько же дров я наломала!

Он наклоняется. Пальцы конвульсивно сжимаются. Несильно. Едва ощутимо. Но с намеком на то, что ему меня придушить хочется.

– Возвращайся в кровать, – шепчет на ухо, опуская руку. Не в силах его ослушаться, я бегу… Бегу прочь.

Мне кажется, что ничего хуже быть не может. Но жизнь открывает передо мной новые грани понятия «плохо». Когда он впервые за много дней спустился к завтраку. Холодный и застегнутый на все пуговицы. Далекий, как никогда. Разбитый, но не сломленный. Как будто за одну ночь постаревший. Хотя, может быть, и не за одну… Что я вообще о нем знаю? И об этой жизни, что?

– Я должен извиниться за свое поведение ночью. Этого больше не повторится.

– Ничего, – шепчу я. – И ты меня прости. Я постараюсь все исправить. Я…

– Извини, у меня много работы.

Я киваю в его уходящую спину. Все время потом, время, что нам осталось, он держит слово. Такого, как той ночью, больше никогда не повторяется. Он вежлив, он заботлив, но он – уже не мой. Я никогда… Никогда не думала, что буду так тосковать по его вниманию. По взглядам, которые он на меня бросал… Теперь в них нет любви. И даже равнодушия нет. Они пусты. Его глаза.

Он выстроил вокруг себя непрошибаемую стену. Но эта стена – не защита от потенциальных угроз. О, нет. Это было бы слишком просто. Этой стеной он защищает других. От себя. Обезумевшего от боли.

Что в этой ситуации хуже всего? Вдруг осознать, что потеряла. Сокровище. Человека такой безграничной души, постичь которую мне бы не хватило и жизни.

Нет, я рядом с ним. Вполне себе пара. Он даже стал выводить меня в свет. Демонстрируя всем желающим из каких-то своих соображений. Я рядом, да. Но больше не вместе. Все мои попытки поговорить – мягко, но настойчиво пресекаются.

Зато это время – период моего сближения с мамой. Шок от того, что у нее появился мужчина, постепенно сходит на нет. Наверное, последние события заставляют меня повзрослеть. Я перестала делить мир на белое и черное. Осознав, что существуют полутона. И не все так однозначно. Правда, даже матери я не смогла признаться, что через каких-то полгода она станет бабушкой… Как будто чувствовала, что этому не бывать, и старалась уберечь других от боли, которая меня саму потом едва не прикончит.

Это был чудесный зимний день. Такой солнечный, что глаза слепило. Только-только выпавший снег укрыл город одеялом. И мы с небольшой группой студентов вышли в крошечный институтский садик на пленэр. Я была так увлечена пейзажем, а-ну, попробуй передай этот искрящийся цвет, что не сразу почувствовала что-то неладное. А когда почувствовала, не сразу оценила угрозу.

Первые робкие спазмы не видятся мне большой проблемой. Но когда в трусиках становится мокро, я откладываю кисть и бегу в туалет. Пятна крови… Ужас. Паника. Я шарю по карманам в поисках телефона, забыв, куда его дела. В голове бьется лишь одна мысль. Мне надо позвонить. Иван точно знает, что делать. Мне надо просто сообщить ему, что происходит. Как безумная, бегу по коридору… Хотя, может, мне и не стоит бегать. Спазмы становятся сильней.

– Эй! Эй! – сквозь оглушающий какой-то ужас до меня доносится знакомый голос. – Жанна! Да стой ты… Что случилось?

Илья…

Хватаю его за полы куртки. Те еще холодные. Он только зашел с мороза.

– Ты случайно не на машине?

– Да…

– Едем! Скорее… В больницу. Мне надо…

Может, мне стоило найти больницу поближе. Но я поехала в ту, где наблюдалась.

Звоню Ивану с чужого телефона. А тот не отвечает. Очень поздно в мой залитый паникой мозг приходит мысль о том, что для всех нас было бы лучше, если бы я позвонила водителю. Или нашла бы охранника из тех, что за мной присматривают. Может, это тоже сэкономило бы мне время. Но паника… Чертова паника.

Когда мы приезжаем в клинику, кровь уже просачивается на брюки. Мне страшно, как никогда в жизни. У меня с такой силой дрожат чертовы ляжки, что это мешает осмотру. Медсестра чем-то меня обкалывает. Со мной что-то делают. Я как будто в бреду. Все в тумане… Мне бы успокоиться, а вместо этого я снова и снова повторяю:

– Что с ребенком? Что с ребенком… Что с ребенком?!

– К сожалению, беременность не удалось сохранить.

– Не удалось…

Врач что-то говорит ласковым голосом. В чем-то меня убеждает, везет в инвалидном кресле до палаты, в которой зачем-то мне нужно быть. А там уже и охрана, которая нас догнала. И еще какие-то люди…

– Найдите Ивана. Я не могу до него дозвониться.

Неужели это мой голос? Какой странный…

– Жанна… Ты как?

В поле моего зрения возникает Илья. В его когда-то родных глазах плещется настоящий ужас. Как же нам с ним было хорошо! И как плохо это все закончилось. Кажется, я сейчас закрою глаза, и весь этот кошмар развеется.

– Плохо...

– Хочешь, я побуду с тобой?

Почему ты не был со мной, когда был так мне нужен?

Качаю головой из стороны в сторону. И мой мир качается. Я, наконец, понимаю, что уже давно его не люблю. Что вся та драма, по сравнению с этой, вообще ничего не стоит. Как жаль, что я наломала столько дров, прежде чем это понять.