Глава 17

Стою я, значит, за углом. Стою и блокатор караулю, чтобы его жабы случайно не сожрали. А тут вдруг крик, вроде бы Чертанова орёт, а вроде бы и нет. Потому что в голосе явные такие металлические нотки проскакивают.

А хотя…

Это даже не нотки вовсе. Это, скорее, как будто два голоса в унисон звучат, один поверх другого. Причём первый, тот, что сильней, привычный голос Дольче. А вот второй, который его дублирует… жуть какая-то.

Как будто кабану на голову жестяное ведро надели и хворостиной по жопе охаживают.

Ну…

После чтения личного дела Чертановой я уже примерно понимал, в чём тут дело. Сильный стресс как катализатор, и вот, демоническая кровушка пробудилась и дала о себе знать. Родился менталист. Точнее, пока что всего лишь петовод-любитель, но в будущем, если верить материалам, вполне себе менталист. Такой, что людям в головы лезет и нашёптывает им, что нужно делать. В окошко там выйти или рассказать что-то такое, что ни в коем случае нельзя рассказывать. Или же рассказать, а потом сразу выйти…

Главное, чтобы у Дольче на этой почве никаких злодейских заскоков не случилось. Хотя… на этот случай я к ней, видимо, и приставлен.

Державину и Гринёву сообщать ни о чём не буду. Как они ко мне, так и я к ним. Скинули проблему, мол: Скуф большой, ему видней.

Вот и пошли в задницу, собаки сутулые, а я тут сам разберусь.

Оборотня приструнили, значит, и с демонюкой справимся.

— СТОЯ-ЯЯ-ЯЯ-ЯЯЯЯТЬ! — прозвучал второй крик Чертановой.

И дублёр на сей раз уже не визгливый. На сей раз голос грубый, глубокий, и сталь в нём, и опасность, и треск адского пламени, а ещё модуляции такие… хм-м-м… уж больно мне это напомнило многоголосую фанатскую кричалку с трибун.

И вот это поприкольней, конечно, звучит.

Повнушительней.

Тихонько я подобрался к концу коридора и осторожно заглянул внутрь. Любопытство, конечно, пожирало изнутри, и очень хотелось поучаствовать в таком представлении лично, но всё же пускай девки думают, что в тылах у них гуляет ветер. Пускай думают, что Василий Иванович чаёвничает под елью и знать не знает об их скором поражении.

Итак…

Прямо передо мной, так что рукой дотянуться можно, сидела одна из монструозных жаб. Сидела, тяжко дышала и ждала дальнейших приказаний Дольче. А вместе с ней ещё пяток таких же образин, и точно в таком же состоянии.

Чуть подальше начинался инженерный частокол, а там и девятый опорник, на котором находились девки.

Посреди опорника стояла Чертанова. Ноги на ширине плеч, кулаки сжаты, а чёрные распущенные волосы упали на лицо, как в фильмах ужасов. Дышит. Тяжко дышит, но мерно. Причём вот какое наблюдение: синхронно с жабами.

Остальные альтушки при этом сейчас выглядели ошарашенно и явно не понимали в чём дело.

— Дольче? — это Стеклова пришла в себя и шагнула навстречу Чертановой.

— Погоди, — та вытянула руку, мол, не подходи, а затем:

— ОБРАТНО!

Обратно, так обратно. Жабы одновременно развернулись и попрыгали в сторону хозяйки.

А тем временем вдали — спасибо Валигуре за ровный коридор и хороший обзор — сверкнула радужная вспышка. Стало быть, трещина закрылась. И стало быть, главгад уже спешит к девятому опорнику…

— Ты-дых! — содрогнулась земля.

Ну да, так и есть. Это наружу выбралось что-то очень большое. Несколько секунд, и мы увидим, что за босс нам сегодня уготован.

Ну… Судя по тем монстрам, из которых состояли волны, скорее всего, мы имеем дело с гигантской жабой. Или нет. Или да. Сейчас прояснится.

А вот, собственно говоря, и босс!

— Эх, — вздохнул я. — Ошибся.

Не жаба. Змея. Огромная такая гадюка, если посмотреть на окрас. Длинная и жирная, так что двумя руками не обхватишь. И никаких особых аномалий на её теле не видать: ни крыльев, ни рогов, ни дополнительных голов…

И, к слову, о голове:

Если у обычных монстриков вместо башки было какое-то зубастое слюнявое месиво, то босс внешне почти не отличался от своего природного референса. По виду обычная себе гадюка, вот только глаза… глаза у неё странные. В каждом по три круглых чёрных зрачка, которые хаотично плавают туда-сюда. Как логотип фирмы на неподключенном ни к чему телеке — бьются о край глаза и плывут обратно.

— АТАКОВАТЬ! — скомандовала Дольче, как только главгад подполз на расстояние двух опорников.

И поскакали жабы на гадюку!

Мне аж сразу народный фольклор вспомнился. Есть в нём один широко известный сюжет о любви змей и земноводных.

Ну да ладно…

История продолжила набирать обороты:

Я уж думал, что сейчас начнётся месиво и наши быстренько победят, да только хрен там плавал. Глаза гадюки внезапно засветились приятным таким голубоватым свечением, а зрачки отставили праздношатание и забегали по определённой траектории.

Жабы остановились, как вкопанные.

Гипноз?

Похоже на то.

— Уу-у-ух! — вслух вырвалось у меня. — Как интересно-то, ядрёна мать!

Битва двух манипуляторов за сердца и разумы монстров! Гипногадюка против Дольче! Аномальная энергия трещины против демонического дара! Абсолютное зло против моей подопечной альтушки!

— АТАКОВА-ААА-АААТЬ! — повторила приказ Дольче.

Жабы вроде бы дёрнулись, но снова остановились.

О, да! Прямо сейчас на моих глазах разворачивалась каноничная битва двух волшебников. Ну… так, как её принято себе представлять: стоят двое друг напротив друга, тужатся, орут, зубы скалят, никому нихрена непонятно, что происходит, но кто сильнее потужился и громче покричал, тот вроде как и победил.

Жаль даже, что я не могу оценить того изящного фехтования, которое происходит сейчас между Чертановой и её оппонентом.

Вот Дольче ссутулилась и сжала кулаки ещё крепче. А вот зрачки Гипногадюки забегали быстрее. Вот жабы дёрнулись в одну сторону, а вот — в другую.

Любо-дорого посмотреть.

И чего я только стул с собой не прихватил?

— АААА-А-А!!! — уже совсем нечленораздельно заорала Дольче и, кажется, начала выдыхаться.

Но тут другие альтушки вышли из оцепенения, прикинули, что к чему, и тоже начали действовать. Сперва они собрались вкруг, пошептались о чём-то, а потом начали претворять в жизнь безумный, на первый взгляд, план.

Первой подключилась Смерть. Она встала над трупом жабы и принялась водить руками, явно кастуя что-то мудрёное. Труп начал ускоренно разлагаться, чуть ли не бурлить, и вскоре на земле от него остались лишь кости и лужа перегноя.

После за дело взялись Стеклова и Фонвизина. Стеклова солировала, а княгиня вроде как подвывала ей на бэк-вокале.

Танюха сунула руку в задний карман шорт, нашарила искомое и бросила на удобренную Смертью почву горсть семян. Пара секунд, и вот из неё уже пробился росток. Магия явно друидская, но Фонвизина тут тоже пришлась к месту, накачивала побег жизненной энергией, так что он пёр как на дрожжах.

Не прошла и половина минуты, как на девятом опорнике выросла пальма высотой в пару метров.

— Ромашка! — крикнула Стеклова, ненадолго оторвавшись от своей магической агрономии. — Давай!

И Ромашка дала.

Навалившись всем весом, оборотнесса прижала верхушку пальмы к земле, зафиксировала ствол между задних лап, а передними крепко схватилась за торчащие из земли брёвна частокола. А пальма тем временем продолжила расти. Она всё росла, и росла, и росла, загибаясь крутой дугой.

Как только не треснула и не переломилась пополам?

А хотя понятно ведь как… Фонвизина же.

Понакачала в дерево энергии.

— У-уу-у-уу! — в какой-то момент жалобно проскулила Ромашка, мол, больше не могу.

Тогда на пальму взобралась Шестакова.

— Готова! — крикнула шаманка. — Отпускай!

Оборотнесса ослабила хватку и тут же перекатилась в сторону.

— Вжух! — пальма распрямилась, и маленькая, лёгкая Шестакова, мерцая татуировками, отправилась в полёт. Кажется, от такого охренели даже её духи — те самые, что сейчас не поспевали за хозяйкой и летели следом — ну а что уж говорить обо мне?

Удивили девки.

Приятно удивили.

Ну и к финалу, наконец-таки!

Поминая срамные органы и падших женщин, Шестакова по широкой дуге пролетела над Чертановой, загипнотизированными жабами и рядами вкопанных в землю кольев. Удивительно, как только альтушки умудрились всё это рассчитать, но летела Шама аккурат в рожу Гипногадюке.

— Бах! — один удар заряженным кастетом в бровь гадины решил всё.

Гигантская змея потерялась, моргнула и сбилась.

— АААА-ААА-А! — улучив момент, Дольче навалила контроля, и всё её маленькое войско ринулось в атаку.

На лице умирающей Гипногадюки, которую заживо пожирали жабы, я отчётливо видел гримасу удивления. И всё. Ничего там больше нет: ни злости, ни обиды, ни ярости. Даже неразумная тварь из трещины не смогла в тот день не преисполниться уважением к изобретательности отряда «Альта».

Ну и да.

Просто не могу сдержаться, чтобы не сказать этого вслух:

— Сожрали жабы гадюку…

Сперва Юля Ромашкина наконец-то обуздала живущую в ней зверюгу и стала полноценным бойцом группы «Альта». Почти сразу же за этим ей на счёт капнула внушительная сумма, которую Василий Иванович обещал отдать после практики, и не верить ему не было никаких причин.

Но едем дальше!

Не прошло полных суток, как в личное дело кадета Ромашки была внесена запись о закрытии первой в её жизни аномальной трещины. Ну а теперь ещё и вот это:

«Ты где?» — сообщение с номера Вани Хельсина, щедро приправленное смайликами и сердечками. И тут же второе: «Я соскучился».

Да-да-да, девушке попёрло сразу и по всем фронтам.

Жизнь стремительно налаживалась.

Хотелось улыбаться, смеяться и петь.

О последнем, кстати, позаботился Василий Иванович. На сей раз вместо обжираловки в кафе «У Алёшина» Скуф решил поощрить девушек походом в караоке-клуб. И пускай клуб был немножечко провинциальным, зато пустым.

Точнее, на спецобслуживании после звонка руководителя боевой группы. Но никто из альтушек об этом не догадывался и считал удачным совпадением.

Кроме группы «Альта» и обслуживающего персонала, здесь сейчас не было никого.

Самое то, чтобы развернулась даже самая робкая душа.

— … когда так страстно бирюзовым взглядом смотрит офицер! — закончила Ромашка.

Она почему-то считала эту песню ужасно романтической.

Девушка поклонилась хлопкам и весёлым улюлюканьям подруг, а затем плюхнулась на полукруглый диванчик и снова пропала в телефоне.

«Я тоже соскучилась».

И смайлик.

Но не сердечко! Для сердечек пока ещё рановато!

— Кому ты там строчишь? — заинтересовалась Дольче и чуть ли не на колени подруге залезла в попытке рассмотреть, что там у неё в телефоне происходит.

— Неважно.

— Важно! Мы вообще-то обязаны всем друг с другом делиться!

— Почему обязаны?

— Потому что! — Чертанова предприняла неудачную попытку отобрать телефон, однако руки у Ромашки всё-таки были длиннее. — Ну, Юль!

— Не дам, — отрезала Ромашка. — Это моя личная переписка.

— А с кем? А? Скажешь с кем? У тебя вид такой, как будто… О-о-о-о! — тут глаза Дольче распахнулись как у Лёхиной сипухи. — О-о-о-о, я поняла! Это он тебе пишет, да⁈ Он⁈

— Кто «он»?

— Ах ты сучка! — улыбнулась Чертанова и снова полезла в атаку. — Это точно он! И не делай вид, что не понимаешь!

— Кадет Чертанова! — вдруг прогремел голос Скуфа за спиной.

— Э-э-э… да, Василий Иванович?

Командир отряда хмуро нависал над девушкой. В каждой руке у него было по микрофону, и один из них он протягивал Дольче.

— Твоя очередь, кадет Чертанова! — скомандовал Скуф.

— Спасибо за предложение, Василий Иванович, но я откажусь. Не люблю, да и не умею особо, так что…

— Дольче! — опять тот же повелительный тон. — Совместные песнопения есть мероприятие для поднятия боевого духа и укрепления связей внутри группы. Так что будь добра.

— Василий Иванович, мне очень лестно, но…

— Ещё раз скажешь: «Василий Иванович», и я сам тебе песню выберу.

— Василий Ива…

— А я ведь предупреждал, — вздохнул Скуф, а затем обернулся в сторону диджея и кивнул. — Всё теперь. Доигралась.

Вступили клавишные. Грустные такие, неторопливые, все из себя в миноре. И… чёрт! Катю Чертанову аж передёрнуло; уж настолько композиция оказалась в тему.

— Давай-давай, — Василий Иванович бросил микрофон на колени Дольче. — Начинай.

— Я так привыкла жить одним тобой, — на удивление мелодично пропела кадет Чертанова, встала и потопала в сторону небольшой сцены. — Одним тобой…

Вслед ей раздались аплодисменты, а Скуф, так тот вообще через пальцы свистнул. А ещё её командир почему-то не спешил садиться обратно на диван.

— … встречать рассвет и слышать, как проснёшься не со мно-о-ой…

Катя, наконец, вышла на сцену и обернулась к зрителю.

— … мне стало так легко дышать в откры-ы-ытое окно-о-о-о. И повторять…

Все взгляды были устремлены на неё. Все восхищённо уставились на Дольче. Все, кроме той, кому эта песня могла бы быть предназначена. Ромашка, дрянь такая, всё также продолжала лыбиться в телефон.

— … ей лишь одной, — грустно пропела Чертанова, глядя на оборотнессу.

Ну как же так⁈ Как так получается, что всю дорогу Чертановой в жизни попадались сплошь одни говнюки⁈ Либо бабники, либо инфантилы, либо мамкины сынки-корзинки, либо просто моральные уроды⁈ И всё это при том, что она так отчаянно искала большую и чистую⁈

А Ромашка, бац, и с первого же раза эту самую большую и чистую поймала за хвост!

И как же, мать его так, жалко себя! А, с другой стороны, как же радостно за подругу! И как же все эти хитросплетения завариваются и щемят сердце!

Даже Василий Иванович заслушался. Вон как сидит, головой в такт кивает. Значит, и в его душе есть место романтике, а не только дурацкому металявому грохоту.

Однако:

— Знаешь ли ты-ы-ы-ы⁈ — мимо микрофона заорал Василий Иванович так, что у него аж вены на шее вздулись. Плюс ко всему резко раскинул руки в стороны открытой ладонью вперёд. Ещё и улыбался.

«Так что нет, — поняла Дольче. — Нихрена подобного. Мужчина, как он есть. Песня нацелена на то, чтобы душу рвать, а он вовсю веселится».

— … вдоль ночных дорог!..

А тем временем Ромашка, которая от своей тайной и вроде как любовной переписки и без того была эмоционально нестабильна, растрогалась окончательно.

«Хочу к тебе», — отправила она сообщение. И не прошло секунды, как две синие галочки под ним символизировали о том, что оно прочитано.

«Можно устроить», — ответил Ваня. Ответил и продолжил печатать.

«Но лучше я к тебе», — прилетело второе сообщение. А следом и третье:

«Так где ты сейчас? Так и не ответила», — и грустный смайл.

Как ни старалась, Ромашка не смогла удержать ту глупую улыбку, которая появляется на устах свеже-влюблённых людей. Забравшись на диван с ногами, девушка начала на скорость писать адрес караоке-клуба.

— … не жалея ног! — скандировал Скуф.

«Кажется, с этим должна быть связана какая-то интересная история», — подумала про себя Чертанова и продолжила петь. А краем глаза наблюдала за тем, как Ромашкина продолжает светиться на манер медного самовара и на скорость с кем-то переписываться.

Хотя… ну как «с кем-то»?

Насчёт того, что по ту сторону чатика находится певец-сантехник Иван Хельсин, у Дольче не было никаких сомнений.

— Чертанова, не отвлекайся!

Но вот Ромашка вдруг выключила телефон, очень посерьёзнела и начала оглядываться по сторонам. Затем встала, потянулась в псевдозевоте и что-то крикнула остальным девкам, что именно Дольче не могла разобрать из-за собственного же пения.

Девки что-то ей ответили, и вот Юля Ромашкина двинулась на выход.

— Василий Иванович, — прикрыв ладошкой микрофон, Дольче попыталась упросить Скуфа прекратить номер. — Можно я всё?

— Не можно, кадет Дольче!

— Но, Василий Иванович⁈

— Допевай! — поднажал Скуф и окинул взглядом пустой зал. — Смотри, как всем нравится!

— Хорошо, Василий Иванович, — смирилась девушка.

Ещё несколько минут славы, и вот Катя Чертанова на каблуках поцокола на улицу, вслед за подругой.

— Юль⁈ — выбежав на парковку, крикнула Дольче и тут же поёжилась.

Пускай формально на дворе пока ещё стояло лето, но в два часа ночи на улице уже становилось прохладно. Настолько, что изо рта девушки вырвалось облачко пара.

— Юля⁈

А в ответ тишина.

Пустая парковка, звёзды над головой и шум несущихся по трассе большегрузов.

— Юль⁈

Дольче сделала несколько шагов вперёд и тут вдруг увидела, что там, впереди, на асфальте что-то поблёскивает. Кажется, это… телефон?

— Твою-то мать, — выдохнула Чертанова, подняв с асфальта чёрный прямоугольник с разбитым вдребезги экраном.