Глава 2

— Ева, ты уже закончила с домашней работой? — требовательно спросил отец.

— Да, пап, — отозвалась она, складывая в рюкзак учебники на завтра.

— Тогда тебе пора заняться чтением…

Это была среда, единственный будний день, когда у неё была «передышка» от репетиторов, потому что по средам Евангелина допоздна занималась в музыкальной школе и уроки делала лишь по возвращении. Честно говоря, в «наставниках» она не очень нуждалась, потому что Господь благословил её неплохими мозгами, но папе так было спокойнее. Он пребывал в уверенности, что с таким числом репетиторов (а их насчитывалось четыре) дочь уж точно будет лучшей в учёбе. Отец любил, чтобы он и члены его семьи всегда и во всём были самыми-пресамыми-мегасамыми лучшими. Лучшей в параллели Ева числилась с первого класса, мисс школы считалась с тех же самых пор, а до этого, в частном детском саду, её иначе как принцессой и не называли.

Но всё это излишнее внимание только осложняло жизнь, потому что Евангелина с самого детства была до ужаса стеснительной. Свою стеснительность она тщательно скрывала за надменными и холодными взглядами, чтобы остальные не поняли, как на самом деле её легко задеть, обидеть, сломать. Если никто не подойдёт слишком близко, не узнает её настоящую, то и уколоть не сможет. Была у неё как-то «подруга», которая слишком приблизилась, а потом плюнула в душу. Нет уж, больше не надо такой радости. Лучше быть одной, тогда никто не предаст.

Однако чем выше поднимался её отец и чем обеспеченней становилась семья, тем больше вокруг крутилось подхалимов и завистников. Одни пытались подгадить, другие втирались в доверие, надеясь получить как можно больше выгод и привилегий. Девчонки подлизывались, чтобы поиграть её новыми куклами и другими игрушками, одолжить что-то из модных вещей или обуви. Кое-кто напрашивался в гости, но с этим было строго: «всякий сброд», как говорил Ланский-старший, отец видеть в доме не желал.

Вот и в новой школе вокруг Евангелины тут же собралась толпа желающих «подружиться», да только настоящей дружбой тут и не пахло. Всем снова было что-то от неё нужно, каждый надеялся стать тем самым, единственным и незаменимым. Больше других в этом преуспела Света Полежаева, которая, судя по всему, была местной заводилой. Отец всегда акцентировал, что приближать к себе нужно самого главного, того, кто держит в узде других, поэтому Ева позволила Свете считать себя лучшей подружкой, хотя прекрасно понимала, что Полежаева первой же её предаст, стоит только дать слабину.

Единственным человеком в новом классе, который не заглядывал новенькой в рот и не бегал за ней хвостом, был изгой Максим Державин. Он всегда сидел один, ходил один, ел один… В тот день, когда пришла в его класс впервые, она заметила, как он убрал рюкзак с соседнего сидения, приглашая Еву сесть рядом. Она слегка растерялась, но, разумеется, не приняла приглашения и заняла отдельную парту (отец был строг относительно мальчиков, и Евангелина всегда сидела только с девочками). И только спустя время Ева поняла, что это приглашение было для него из ряда вон.

Державин больше не делал попыток заговорить или приблизиться, продолжая жить в своей ракушке, только глазел издали, да так пристально, что у Евангелины иногда мурашки шли по коже от этих взглядов. Временами она боялась сделать неосторожное движение или жест, потому что знала: он обязательно увидит и заметит. Казалось бы, что ей до него? Но почему-то Еве было не всё равно, потому что именно в его взглядах не было ни зависти, ни лести, ни подхалимства, а таилось что-то такое, чему она даже названия дать не могла.

Тот урок физкультуры, когда Максим её толкнул, стал для Евы неприятным сюрпризом. Больно ударившись о лавочку, она оглянулась, чтобы узнать, кто это едва не сбил её с ног, и когда увидела, что он, то ощутила странное разочарование. Уж от кого, а от него не ожидала подобного. Отчего-то ей казалось, что Державин намеренно не сделает гадость, да ещё так внезапно и без причины. Неужели все те байки, которые о нём ходят, таки правда?

Однако в этот же день она случайно стала свидетельницей разговора одноклассников. Дело было в раздевалке после уроков, где Ева, случайно выронив шарф, присела, чтобы его поднять, а потому трое мальчишек её не заметили за ворохом курток.

— Серый, а ты видел, как Лёха сегодня заехал Державину мячом по спине? — спросил Боря.

— Не, не видел, — откликнулся Поплавский, — наверное, я тогда как раз в тубзик бегал. А ты как, за дело заехал? Или так, просто?

— Вообще-то всё случайно вышло, — вступил в разговор сам Лёша. — Я удар не рассчитал и мяч за поле вывел, смотрю — а он в этого нищеброда попал. Так этот придурок ещё и Еву нашу толкнул. Надо было ещё раз засветить этому козлине, только теперь уже специально. Слу-у-ушайте-е-е… А давайте ему на следующей физре устроим обстрел, типа, случайно.

— О, давайте! Я остальным пацанам скажу… — поддержал идею Боря. — Меня этот ущербный просто бесит.

— Во веселуха будет! — воодушевился и Серёжа.

Евангелина подождала, пока мальчишки уйдут, и вылезла из залежей одежды, радуясь, что Света была в уборной и не пришла в самый неподходящий момент. Она машинально наматывала на шею шарф и вспоминала случившееся на физкультуре. Ева точно помнила, что Максим сидел на лавочке рядом с тем местом, где девочки сдавали нормативы, и по обыкновению смотрел на неё, его взгляд ей буквально под кожу врезался. Тогда как он оказался на линии удара? Вот только глазел — и потом неожиданно толкнул без причины… А вдруг… вдруг этот мяч должен был на самом деле попасть в неё?

После физры она поглядывала на него волком, полная обиды, и как-то не особо придала значение тому, что Державин время от времени потирал спину. Теперь-то стало ясно, что Макс, видимо, массировал место удара. Ему, наверное, очень больно.

Ну а следующим утром они случайно столкнулись в раздевалке. От неожиданности Ева занервничала, растерялась и поставила рюкзак мимо скамейки: тот смачно шмякнулся на пол. Из-за этого она почувствовала себя очень глупо и смутилась ещё больше, но Максим не рассмеялся, как можно было ожидать, а поднял рюкзак и подал его ей, предварительно отряхнув и вытерев своим рукавом. И в этот момент что-то в ней перевернулось. Так и подмывало спросить, что же на самом деле произошло на физкультуре, рассказать о коварном замысле мальчишек и, конечно же, поблагодарить за рюкзак, но Евангелина не могла выдавить ни слова, горло будто тисками сдавило, а сердце зашлось в груди как никогда прежде.

— О, Ева! — окликнула её Аня, стабильная хорошистка, расстёгивая куртку. — Сколько у тебя получилось в первой задаче?

Евангелина, оглянувшись на одноклассницу, по памяти сказала ответ, но когда снова обернулась, то Державина и след простыл, а Аня его, кажется, вообще не заметила. Куда же он подевался? Тут ведь только один выход.

А Макс, юркнув за куртки старшеклассников, стоял тихо-тихо и с гулко бьющимся сердцем ждал, когда же уйдёт эта Аня, появившаяся так не вовремя. И вскоре она действительно ушла, да только уволокла Евангелину с собой. Максим вылез из укрытия и подошёл к тому месту, где они только что встретились с Ланской. Со вчерашнего дня, с этого гадского занятия физры, тёплые карие глаза Евы поглядывали на него настороженно. Кажется, она ожидала, что он снова может её толкнуть или ударить без причины. Но сегодня Евангелина смотрела по-другому, будто хотела что-то сказать…

Он и сам не заметил, что улыбается, вспоминая, как подал ей сумку, а она шагнула к нему, и их взгляды встретились… Ева впервые стояла к нему так близко, что до него донёсся аромат цветов: так пах её шампунь. «Самый вкусный аромат в мире…» — именно так подумал Макс тогда, так же считал и сейчас, пытаясь снова уловить в воздухе этот запах.

Следующий урок физкультуры прошёл для Максима в разы хуже предыдущего, хотя, казалось бы, куда уж хуже. В этот раз физра была первой, а в такое время школьная столовая обычно ещё закрыта. Учитель устроил им эстафету, поэтому к концу урока народ был уставший и умирал от жажды, но в столовку бежать было бесполезно: она всё равно раньше девяти не откроется. До конца урока оставалось около десяти минут, и ребята сейчас мечтали о бутылке воды как о самом большом сокровище в мире, поэтому были раздражённые и в отдельных случаях злые.

Для Макса покупать воду было слишком дорого, он всегда носил бутылочку кипячёной воды из дома, и теперь это сыграло ему на руку. Но как тут пить, если все остальные почти помирают от жажды?! И он терпел, держался, чтобы не полезть за бутылкой при всех. Однако слова Евы «Как же хочется пить!», сказанные Светке, моментально вышибли из мозга все разумные мысли, и Максим, достав из рюкзака бутылочку, протянул её зазнобе.

Все посмотрели на него почти с ненавистью, но он, удивляясь собственной смелости, продолжал протягивать бутылку Ланской, вот так просто, без слов, потому что на них нужно было ещё немного смелости, а его лимит в этом плане был уже исчерпан. Евангелина стояла растерянная, а затем нерешительно протянула руку и обхватила прозрачный пластик.

— Не бери! — одёрнули её. — Ещё заразу какую-нибудь подхватишь. Он же в трущобах живёт, мало ли, что у него там водится…

Макса будто ледяной водой окатили. Если бы у него «что-то там» водилось, его бы попросту не допустили до учёбы и тесного контакта с другими детьми. Все ведь проходят медосмотр, и доктора ничего опасного у него не выявили. Ему стало так обидно, и тем обиднее, что эти глупые байки говорят при Еве.

— С этим нищебродом не зря никто сидеть не хочет: вдруг гадостью какой-нибудь заразишься… — продолжали науськивать ребята.

«Это вообще-то я ни с кем из вас не хочу сидеть!» — мысленно возмутился Максим.

Да, у него была поношенная и даже местами заштопанная одежда часто не по размеру, но всегда чистая и отглаженная. Он по природе был опрятным и к вещам по возможности относился бережно, а уж после попадания Державина-старшего в долговую яму и подавно. Сейчас, когда Макс рос не по дням, а по часам, ему приходилось довольствоваться старыми вещами отца, лет сто назад вышедшими из моды: по-другому было никак, своя одежда давно мала. Даже тот же сэконд-хэнд был не по карману, на еду бы хватило… Максим очень жалел, что у них не принята школьная форма, тогда все были бы практически равны и пришлось бы краснеть лишь за стоптанные ботинки и старую батину куртку.

И Ева бросила его бутылку, будто та и правда была заразной. Ладно, бросила или просто уронила — не так важно, главное, что бутылочка катилась по полу такая же отвергнутая, как и её хозяин. И тогда он поднял её, отвинтил крышечку и начал пить. При всех, назло, глядя, как остальные завистливо сглатывают, облизывают пересохшие губы и, кажется, ненавидят его так, как никогда прежде. Заразный, говорите? Ну-ну…

— Так, что там за столпотворение? — окликнул физкультурник. — У вас есть ещё десять минут, можете поиграть в пионербол, — и вышел в тренерскую.

Вот тогда-то месть одноклассников вылилась на Макса в полной мере. Кажется, не осталось никого, кто не попал бы в него мячом. Разумеется, «совершенно случайно». Даже девчонки поддержали в этом плане пацанов, бонусом шло лишь то, что их удары были не такими сильными. Играть роль «мальчика для битья» для Максима не в новинку, но никогда ещё это достигало такого апогея и не было настолько унизительно.

А Ева… она просто подхватила рюкзак и почти выбежала из зала ещё до звонка. Хоть мячом не заехала, как другие, и то хорошо.