Глава 12. Травяной чай и шоколадные трюфели

В спальне темно — шторы задёрнуты так плотно, что даже щели между ними не пропускают света, — и это единственное, что меня сейчас радует. Потому что низ живота скручивает такой тянущей, ноющей болью, что хочется выть в голос. Я лежу на боку, подтянув колени к груди, уткнувшись лицом в подушку, и каждый выдох даётся с трудом — будто кто-то сжал внутренности в кулаке и не собирается разжимать.

Ненавижу эти дни. Ненавижу своё тело за то, что оно каждые четыре недели напоминает о себе так жестоко. И хуже всего то, что эти несколько дней пришлись как раз на то время, когда Марк здесь. Я не смогу спуститься на кухню — от одной мысли о том, чтобы встать с кровати, пройти по коридору и делать вид, что всё в порядке, меня начинает мутить. По крайней мере, последние четыре вечера мы пекли без перерыва, и завтра я, надеюсь, уже оклемаюсь. Но всё равно обидно. Времени с ним осталось так мало, и тратить его на то, чтобы лежать в постели и страдать, — последнее дело. Под дверью слышатся приглушённые голоса. Хмурюсь и прислушиваюсь, затаив дыхание — кто бы это мог быть? Я уже отправила Марьяне записку с объяснениями, что сегодня ни на какие встречи не пойду. А Белла не из тех, кто разговаривает сам с собой. Но кто-то там явно говорит — и вдруг я узнаю этот голос. Мне кажется, что я брежу. Потому что иначе Марк никак не мог бы оказаться здесь, в этой части дворца, куда посторонним вход запрещён. И всё же это его голос — я готова поклясться чем угодно. — Белла? — зову я, приподнимаясь в кровати. Дверь открывается, и входит моя горничная, делая реверанс. — Ваше Высочество. — Что происходит? — спрашиваю. Она откашливается. — К вам с визитом шеф-повар Матвеев. Сердце замирает. Неужели он и правда пришёл? — Помоги мне надеть халат, — говорю, откидывая одеяло. Белла на секунду замирает, как будто собирается возразить, но потом снимает халат с крючка и протягивает мне. Я просовываю руки в рукава, морщась от очередной судороги в животе, которая накатывает внезапно, как волна, и так же внезапно отпускает, оставляя после себя тупое нытьё. — Принести грелку или горшок с горячей водой? — уточняет Белла. Я задумываюсь на мгновение. Новая грелка, которую мама заказала для меня из Солейля, пахнет странно — какой-то химической резиной, — и запах этот мне не нравится до тошноты. Но она мягче и лучше прилегает к животу, чем старый медный горшок, который вечно норовит скатиться на пол. — Лучше и то, и другое, — решаю я. — Конечно, Ваше Высочество. Белла окидывает меня взглядом — быстрым, профессиональным, проверяя, как я выгляжу. Поправляет воротник халата, одёргивает пояс. Я благодарна ей за эту молчаливую заботу. — Спасибо. Я завязываю пояс халата — слава богам, хоть это не надо застёгивать — и выхожу в гостиную. У камина стоит Марк. Он присел на корточки и что-то говорит Искре. Дракониха за последние дни явно привыкла к нему — даже не шипит, не косится подозрительно, а слушает внимательно, наклонив голову, и изредка моргает своими большими жёлтыми глазищами. Похоже, постоянное кормление мясными обрезками приносит свои плоды. Услышав мои шаги, Марк поднимает голову и встаёт. — Добрый день, — говорит он и улыбается так, что у меня внутри всё согревается. Искра, кстати, тоже сегодня молодец — не рычит, не мечется. Просто наблюдает, лениво положив голову на лапы, и мне кажется, что в её взгляде мелькает что-то вроде одобрения. — Добрый день, — отвечаю я, подходя к креслу. Замечаю на низком столике поднос. На нём красивый фарфоровый чайник, две чашки, молочник и маленькая вазочка. Пар поднимается над носиком чайника, и в воздухе пахнет травами и мёдом. — Это моя горничная принесла чай? — удивляюсь я. — Нет, — Марк качает головой. — Это я принёс. — Спасибо, — медленно и аккуратно опускаюсь в кресло, прижимая грелку к животу. — Очень мило с твоей стороны. Марк садится напротив и с улыбкой на меня смотрит. — Недавно я узнал, что у графини Йоханны тоже бывают такие дни — когда очень больно, — говорит он смущённо. — Она всегда заказывает травяной настой. Я подумал, может, и тебе поможет? Смотрю на пар, поднимающийся над чайником. В голове столько мыслей, что я не могу их разобрать. Он помнит, как я мучаюсь каждый месяц, хотя я никогда ему об этом не говорила напрямую. Кто же ещё сам пришёл, чтобы помочь, хотя мог бы просто прислать записку или передать чай через Беллу. Это так трогательно, так неожиданно и так по-человечески, что у меня щиплет в уголках глаз. — Можешь не пить, если не хочешь, — быстро добавляет он, заметив, что я молчу слишком долго. — Нет, я хочу, — говорю я, открывая глаза. — Я хочу попробовать. Он встаёт, подходит к подносу, наливает чай в чашку — аккуратно, не спеша, чтобы не пролить ни капли, — и молча наливает ещё одну. — Что ты делаешь? — удивляюсь я, когда он берёт вторую чашку. — Доказываю, что не отравлено, — он поднимает чашку, делает маленький глоток, морщится и смотрит на меня с лёгкой, чуть виноватой усмешкой. — Можешь не стараться, — говорю я, принимая от него чашку. — Я и без того знаю, что ты не собираешься меня травить. — Я бы на твоём месте не был так уверен, — пожимает он плечами. — Я мог измениться за пять лет. — В тебе многое изменилось, не поспоришь, — соглашаюсь я. — И во мне тоже. — Но некоторые вещи остаются неизменными. Например, привычка прятаться ото всех в конце каждого месяца. Он говорит это с такой теплотой, что я чувствую себя почти виноватой за своё вечно плохое настроение в такие дни. — Думаю, всем лучше, когда я молчу, — вздыхаю я, делая глоток. Чай горький, травянистый, с привкусом чего-то мятного и одновременно терпкого. — Надеюсь, с годами я стала лучше контролировать свой язык. Но когда мне больно, я забываю, что не стоит говорить всё, что приходит в голову. В животе пробегает очередная судорога — будто тело решило напомнить о себе. — Ах... — вырывается у меня, и я закусываю губу, чтобы не застонать громче. — Надеюсь, этот травяной настой или убьёт меня, или всё же сработает.

— Ну, я пока не упал замертво, — говорит Марк со смехом. — Уже хорошо, — говорю я и делаю глоток. Вкус — на любителя. Сразу признаюсь — не мой любимый. Но пить можно. И если поможет от боли… я готова терпеть что угодно. Тепло разливается по желудку, спускается ниже, к тому самому месту, где живёт боль, и мне становится чуть легче. Или кажется, что становится легче. Честно говоря, я уже не понимаю, помогает ли чай или просто приятно сидеть в кресле с тёплой чашкой в руках и знать, что рядом есть кто-то, кому не всё равно. — Я тебе принёс ещё кое-что, — Марк ставит свою чашку на поднос и наклоняется к чему-то, стоящему на полу — я только сейчас замечаю небольшую крафтовую коробку, перевязанную бечёвкой. — Трюфели. Я приготовил их, когда Марьяна сказала, что ты не сможешь прийти на дегустацию перед банкетом. — Ты приготовил их специально для меня? — переспрашиваю я. — Да, — он кивает так просто, будто это само собой разумеющееся. — Помню, как нам было лет четырнадцать — ты съела целую коробку конфет, запершись в своей комнате на весь день, а потом тебя тошнило. Тогда я думал, это навсегда отобьёт у тебя желание есть конфеты. — Да, было дело, — с улыбкой откидываюсь на спинку кресла. — Наверное, должно было отбить, но нет. Я слишком люблю сладкое. Говорю это и думаю о другом. Как же хорошо, что он помнит такие глупые, маленькие вещи. Он знает меня лучше, чем кто-либо, — лучше матери, лучше отца, лучше сестёр и братьев. Это пугает и радует одновременно. — Думаю, эти конфеты тебе понравятся больше, — говорит Марк, протягивая коробку. — Рецепт я узнал в Галлии от одного кондитера. Он уверял, что выучил его у повара, который их придумал. — Ты ему не поверил? — улыбаюсь и беру коробку в руки. — Я не думаю, что он соврал, — он тоже улыбается. — Хотя люди часто говорят, что учились у знаменитостей, так что не поймёшь, где правда. — Справедливо. — Главное, что рецепт хороший. Как только он мне его рассказал, я сразу понял — тебе понравится. Потому что в них есть фундук. Мои глаза расширяются. — Я обожаю фундук! — Я знаю. В его взгляде столько тепла, что у меня перехватывает дыхание. Я смотрю в его глаза — карие, с золотистыми крапинками, которые становятся видны только при свете свечей, — и не могу отвести взгляд. — Спасибо, — шепчу я. — Я бы отправил тебе немного с письмом, — продолжает он с лёгкой грустью в голосе. — Но не знал, как шоколад перенесёт дорогу. Думал, растает по дороге, превратится в бесформенную массу, и ты получишь коричневый комок вместо трюфелей. Решил подождать, пока смогу сделать их сам, здесь. Тогда я думал, что вернусь через несколько месяцев. — Но наконец ты здесь, — отвечаю я. Но мы оба знаем — ненадолго. И мне будет больно смотреть, как он уезжает. Наверное, даже больнее, чем в прошлый раз. Чтобы отвлечься, я беру шоколадный трюфель из коробки и откусываю кусочек. Шоколад тает на языке — сладковато-горький, с нотками карамели и ореха, а следом раскрывается что-то более нежное, кремовое, с солоноватым послевкусием, которое заставляет меня закрыть глаза. — Очень вкусно, — говорю я, открывая глаза. — Серьёзно. Это лучшие трюфели, которые я пробовала. — Спасибо, — его лицо светится от моей похвалы, будто я сказала что-то очень важное. — Может, только соли немного добавить, — замечаю я, облизывая губы и протягивая ему коробку. — Как же я скучал по твоим придиркам, — смеётся Марк. — Нет, серьёзно. Без твоего мнения всё было не так. Я столько раз стоял у плиты и думал: «А что бы сказала Ева? Понравилось бы ей?» Марк откусывает кусочек и жуёт. — Без тебя выпечка была совсем другой, — продолжает он. — И ты права, соли действительно не хватает. — Я всегда права, — улыбаюсь. — Но ты же знаешь, это не совсем правда. Он смеётся. — Я не должен говорить принцессе, что она не права. Это против придворного этикета.

— Со мной можно, — тихо говорю я, сжимая тёплую чашку в ладонях. — Это одна из вещей, которые я больше всего люблю в нашем общении. Что ты не боишься мне возражать и говорить правду, даже если она неудобная. — А я думал, что больше всего тебе нравится со мной готовить, — он произносит это так, будто спрашивает. — Возможно, сначала было так, — честно отвечаю я. — Не знаю, стоит ли спрашивать, что тебе больше всего нравится в нашей совместной выпечке, — признаётся он. — Ты, — отвечаю без раздумий. — Ты заставляешь меня чувствовать себя в безопасности, Марк. Когда мы вместе на кухне, я могу быть собой. С другими людьми так не выходит, даже с Вероникой и Артуром. — Я рад, что ты так думаешь, — тихо говорит он. — И я не хотел бы, чтобы между нами что-то изменилось. — Да, — протягиваю руку и сжимаю его ладонь. — И спасибо, что пришёл сегодня. Ты не представляешь, как это много для меня значит. — Рад, что смог помочь. — Надеюсь, я не отвлекаю тебя от чего-то важного? — Преимущество быть шеф-поваром иностранной делегации в том, — усмехается он, — что до их приезда у меня мало работы. Так что послеобеденные визиты к принцессам вполне могут входить в мои обязанности. — Ты навещаешь нескольких принцесс? — я притворно хмурюсь. — Ты же знаешь, что нет, — он улыбается. Мне становится тепло и спокойно. Боль никуда не ушла — она всё ещё здесь, внизу живота, тупая и ноющая, — но она стала фоновой и не такой острой. Об этом моменте я буду вспоминать в следующем месяце, когда снова запрусь в комнате, свернусь клубком на кровати, и не будет ни травяного чая, ни трюфелей с фундуком, ни тёплой ладони Марка на моей руке. Но сейчас, пока он здесь, я постараюсь запомнить каждую минуту.