Глава 17. Разговор по душам

Десять шариков теста для струпвафелей лежат на столе, дожидаясь своей очереди. Пока они не готовы — нужно подождать, пока подойдут. Мне нравится процесс готовки, но эта пауза, когда ничего не происходит, всегда кажется слишком длинной. — Не ожидала увидеть в рецепте дрожжи, — говорю я, разглядывая шарики. — Я бы никогда не догадалась, что они там есть, по тем струпвафелям, что ты мне присылал раньше. — Я тоже удивился, когда узнал, — признаётся Марк, опираясь руками о стол. — Даже спросил у старшего кондитера в Страннополье, зачем они нужны, если тесто всё равно раскатывается тонко. И он что-то сказал про подъём во время выпечки и про вкус — что дрожжи добавляют глубину. Он хватает тряпку, собирается вытирать стол, но замирает и смотрит на меня. — Что? — спрашиваю я. — У тебя мука на щеке, — улыбается Марк. — У тебя тоже, — парирую я. — Неправда, — он качает головой. Сую палец в муку, оставшуюся на столе горкой после формовки шариков, и, не раздумывая, мажу ему нос. — Теперь есть, — довольно говорю я, отступая на шаг, чтобы оценить результат. Он смеётся, протягивает руку и аккуратно стирает муку с моей щеки большим пальцем. Медленно. Очень медленно. Я забываю, как дышать. Ведь он просто убирает муку, и это ничего не значит. Хотя внутри меня всё кричит, что ещё как значит. Марк откашливается и отступает на шаг. — Ладно, — его голос звучит чуть хрипловато. — Тесто почти готово. Он небрежно стряхивает муку с носа — я смотрю, и внутри всё сжимается. — С тобой всё в порядке? — спрашиваю осторожно, потому что мне кажется, что у него дрожат руки. — Да, — он качает головой. — Всё хорошо. Ты всё подготовила для вафель?

Я пробегаю глазами по списку ингредиентов и сверяю с тем, что лежит на столе. Мука, масло, сахар, яйца — всё на месте. В углу, в стеклянной банке с притёртой крышкой, — кёкенструп, тот самый тёмный сироп из Страннополья, который привезли кузены в числе прочих подарков. С любопытством открываю крышку. Запах ударяет в нос — сладкий, но не приторный, а какой-то глубокий, с нотками патоки и карамели, с лёгкой горчинкой в самом конце. Я опускаю край ложки в банку и пробую. — Он не такой сладкий, как я думала, — удивляюсь, облизывая ложку. — Нет, — соглашается Марк, наблюдая за мной со странной улыбкой. — Но станет, когда мы добавим много сахара. — И масло, и корицу, — перечисляю я. — Должно получиться вкусно. Мы делаем карамель? — Нет, не карамель, — он отмеряет ингредиенты в небольшую кастрюльку — сахар, масло, корицу, ложку кёкенструпа, — и ставит её на плиту, рядом с чугунной конфоркой. — Это просто ароматная тягучая масса. Для карамели нужна другая температура. Принеси вафельницу, нужно её разогреть и смазать маслом, пока я занимаюсь сиропом.

— Нужно смазывать после каждой вафли? — уточняю я, хватая вафельницу двумя руками и переставляя её к плите.

— Нет, масла в тесте достаточно. Одного раза хватит на всю партию. Если смазывать каждый раз, вафли станут жирными и потеряют хруст. Марк зажигает горелку под кастрюлей — газовый рожок шипит, и синий огонь лижет дно. Потом зажигает вторую — для меня, чтобы я разогревала вафельницу. Искра поднимает голову на звук, но, убедившись, что ничего интересного не происходит, снова укладывается, свернувшись клубком на своей лежанке у печи. — Наверное, расстроилась, что мы не сходили за обрезками для неё, — замечаю я, поворачивая вафельницу над огнём, чтобы она прогрелась равномерно. — Я схожу, когда мы закончим, — обещает Марк, помешивая сироп деревянной ложкой. — Мне всё равно нужно зайти за тестом для круассанов на завтра. Утром его надо будет раскатывать. — Ты всегда печёшь столько круассанов? — интересуюсь я. — Это одна из моих ежедневных обязанностей, — объясняет он. — Я заметил, что это даёт мне много времени подумать. — О чём ты думаешь?

Он смотрит на меня так пристально, что я чувствую себя неловко. Будто он видит не меня, а что-то у меня внутри, что-то, что я сама не могу разглядеть. — О доме, — тихо говорит он. — Уверена, твои родители скучали, — пытаюсь его приободрить. — Не уверен насчёт отца, — он помешивает сироп, и я вижу, как коричневая масса становится гуще, начинает пузыриться по краям. — Он, кажется, был скорее раздражён моим отсутствием — из-за того, что пришлось брать на себя мою работу. Но мама — да. Было приятно её увидеть. — Уверена, он ещё одумается и проявит свои чувства. Наверняка он тоже очень по тебе скучал. — Возможно, как раз к моему отъезду, — горько усмехается Марк. — Смотри, наш сироп уже готов. Хочешь попробовать? Только не обожгись. — Я не ребёнок, — фыркаю я. Он смотрит на меня с таким выражением, будто уверен, что я всё-таки обожгусь. — За эти пять лет я тоже кое-чему научилась, — замечаю я упрямо. — И у меня появился дракон, который раз в неделю норовит поджарить себе хвост. Так что с горячим я на ты. — Надеюсь, ты при этом не поранилась? — Приходилось вызывать лекаря, но только один раз, — признаюсь я. Окунаю чистую ложку в сироп — он густой, тёмный, блестящий, — дую на неё, пока пар не перестаёт идти, и пробую. — О, он такой коричный, — говорю я, чувствуя, как пряность обжигает язык, но это приятное жжение. — Но вкусный. Очень. Сироп сам по себе уже хорош, а с вафлями будет ещё лучше. — Да, — Марк обустраивает рабочее место рядом с плитой — кладёт нож, тарелку, ложку для сиропа, салфетки, чтобы вытирать пальцы. — Давай договоримся: ты занимаешься выпечкой, я — нарезкой и сборкой. Хотя бы пока ты не посмотришь, как я это делаю. А потом поменяемся, если захочешь. — Хорошо, — соглашаюсь я, чувствуя, как внутри просыпается азарт. — Что нужно делать? — Клади шарик теста на вафельницу, прямо в центр нижней пластины, и закрывай. Жди минуту.

— Всего минуту? — удивляюсь я. — Они так быстро готовятся? — Очень быстро, — кивает он. — Как будут готовы — открывай крышку, я разрежу вафлю пополам и положу между слоями сироп. Тогда сможешь попробовать. Я киваю, настраиваясь на процесс, проверяю вафельницу — она уже горячая, от неё исходит сухой жар, который чувствуется даже на расстоянии.

— Куда положить тесто?

— Чуть ближе к петле, чем к переднему краю, — объясняет Марк, стоя рядом. — И плотно закрой, чтобы оно расплющилось равномерно. С торца есть защёлка. Я кладу шарик туда, куда он сказал, и закрываю вафельницу. Марк переворачивает таймер. — Через полминуты переверни, — говорит он. — Может, завести песочные часы на тридцать секунд? — У нас их нет, — пожимает плечами Марк. — Но я пришлю тебе, когда вернусь в Страннополье. Там на рынке есть лавка, где делают на заказ. Я едва не роняю вафельницу. Приятно, что Марк думает о будущем и что будет присылать мне подарки. Но напоминание о том, что он уедет, снова отзывается болью в груди. — Ева, — зовёт он, и я вздрагиваю. — Что? — Переворачивай. — Ах да, — я хватаю вафельницу за ручку, переворачиваю, но, взглянув на часы, понимаю, что передержала. Я закусываю губу и жду, отсчитывая про себя секунды, чтобы не прозевать момент, когда вафля будет готова. Когда песок оседает на дно, я щёлкаю защёлкой, открываю вафельницу — и вижу тёмные, почти чёрные края. — Прости, — бормочу, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. — Подумаешь, всего навсего пережарила, — он берёт мою руку и легонько сжимает пальцы. — Думаешь, я ни разу так не делал? В первую неделю в Галлии я сжёг десяток вафель, потому что не привык к их плите. Я кусаю губу. — Хочешь, покажу, как их разрезать? — предлагает он, отпуская мою руку и беря нож. — Эта, наверное, развалится, потому что уже успела остыть, но принцип ты поймёшь. — Давай. Он берёт нож — длинный, с узким лезвием, — вставляет его в середину вафли и начинает вращать, одновременно двигая ножом по кругу. И — о чудо! — вафля не разваливается, не крошится, а аккуратно разделяется на две половинки, открывая идеально белую, пропечённую середину. — Кладёшь на одну половинку сироп, оставляя отступ от края, — объясняет он, демонстрируя. — Не до краёв, потому что когда накроешь, сироп расползётся. Накрываешь второй половинкой и слегка прижимаешь.

— Это всё? — переспрашиваю я. — Это всё. — Давай попробуем ещё раз, — твёрдо говорю я. Беру новый шарик теста, кладу на вафельницу, закрываю и считаю про себя, чтобы не прозевать момент. Тридцать секунд — переворачиваю ровно в тот момент, когда, по моим подсчётам, падает половина песка. Слежу за часами краем глаза, не отвлекаясь. Таймер щёлкает — я открываю. Золотисто-коричневая, ровная, без чёрных краёв.

Я передаю Марку вафлю, и она ещё горячая. Он быстро разрезает её, пока она не остыла, кладёт ложку сиропа и накрывает второй половинкой.

— Идеально, — говорит он, рассматривая вафлю на свету. Мы повторяем снова и снова. К десятой я чувствую себя так уверенно, словно пекла эти вафли всю жизнь. — Хорошо, — говорит Марк, ставя последнюю готовую вафлю на тарелку, где уже лежит целая стопка. — У тебя отлично получается! — Что дальше? — спрашиваю, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Теперь съешь одну, — он протягивает мне тарелку. Беру струпвафель — она ещё тёплая, почти горячая, пахнет маслом и корицей, и я чувствую, как у меня текут слюнки. — Их лучше всего есть горячими? — уточняю я. — Да, — кивает он, тоже беря одну. — Хотя иногда в Страннополье их разогревают над кружкой с горячим шоколадом или кофе — держат на пару, чтобы вафля стала мягче. Но я люблю сразу, как из-под пресса. Корица не слишком резкая — она слышна, но не перебивает остальное. Сироп густой и сладкий, а тесто в меру хрустящее. — Теперь я понимаю, почему Вероника просила ещё, когда ты прислал струпвафели в прошлый раз, — говорю я, прожёвывая. — Но не уверена, что смогу испечь их одна правильно. Без тебя. — Будешь практиковаться — и всё обязательно получится, — уверяет он. — Но мне придётся практиковаться одной, — говорю я, слишком поздно осознав, что сказала. Повисает тишина. Мы оба знаем, что это значит. Он уедет. И не важно, сколько писем мы напишем друг другу — это не то же самое, что стоять рядом на кухне и готовить вместе. — Ева… — начинает он. — Всё хорошо, — перебиваю я. — Я всё понимаю. Но это неправда. Всё далеко не хорошо, и я совсем не готова к тому, что он уедет.