Глава 19. Фейерверк и откровения

Вечер стоит прекрасный — луна огромная, жёлтая, висит низко над деревьями, и её свет заливает балкон мягким, молочным сиянием. Идеальная погода для фейерверка — и самое главное для меня: вокруг никого, кто мог бы помешать или смотреть косо. Искра потягивается на мраморных перилах, выгибая спину дугой, и расправляет крылья — так она выглядит куда крупнее, чем обычно. В лунном свете её чешуя отливает тёмным нефритом, и на секунду я вспоминаю, что драконы — это древние, опасные создания, которых боятся даже короли. Но потом она поворачивает голову, смотрит на меня своими жёлтыми глазищами и чихает, выпустив маленькое облачко дыма. Всё равно милая. Даже когда пытается быть грозной. Она издаёт тихий рык — видимо, просит есть. — Если я буду кормить тебя слишком много, ты вырастешь до невероятных размеров? — спрашиваю я, ставя перед ней миску с мясными обрезками, которые принесла из кухни. Наверное, не лучшая идея — кормить её там, где она может столкнуть миску с балкона. Но уже поздно, внизу никого нет, и я надеюсь, что она будет аккуратнее. Обычно она ест довольно опрятно, когда не нервничает. Искра запрокидывает голову и выпускает короткую струю пламени. Мясо шипит, дракониха довольно урчит и принимается за еду, жадно вгрызаясь в дымящиеся куски. Я невольно морщусь, слушая, как она чавкает. Думаю, что надо бы научить её есть тише, более прилично, что ли. Но я понятия не имею, как дрессировать драконов и насколько они вообще поддаются воспитанию. Артур говорит, что они умнее собак, но упрямее кошек, и если она не захочет меня слушать, то и не будет — хоть ты тресни. За спиной раздаются шаги. Я оборачиваюсь — в дверях стоит Марк. Он переоделся: вместо белого поварского фартука и простой рубашки с закатанными рукавами — тёмный камзол, который сидит по фигуре, и чистая светлая рубашка. Волосы аккуратно причёсаны, не падают на лоб, как обычно на кухне. Ему идёт. Очень идёт. — Привет, — говорит Марк с улыбкой. — Здравствуй, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Спасибо, что пришёл. — Я бы никогда не отказался от вечера, проведённого с тобой, — он подходит ближе. — Но я очень удивился, когда ты меня позвала именно сюда. Честно говоря, думал, что мы будем печь струпвафели или работать над тестом для круассанов.

— Это один из наших последних вечеров, — тихо говорю я, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я подумала, тебе, наверное, захочется посмотреть фейерверк вместе со мной. Его глаза загораются — но, возможно, это просто отражение газовых ламп, которые горят на стенах замка, отбрасывая тёплые пятна света на его лицо.

— Хочешь глинтвейн? — предлагаю я, кивая на маленький столик в углу балкона, где стоит кувшин и две кружки. — Он должен быть ещё тёплый. — С удовольствием. Я наливаю ему кружку из кувшина, который оставили для нас двоих. Протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Я наливаю ему кружку из кувшина — красная жидкость пахнет корицей, гвоздикой и апельсинами — и протягиваю Марку, стараясь не пялиться слишком откровенно. Но как ни стараюсь, всё же не могу отвести взгляд. — Как прошёл банкет? — спрашивает он, делая глоток. — Хорошо, — отвечаю, отводя глаза к Искре, которая уже почти доела свою порцию. — Еда всем понравилась, кажется. — А тебе? — Конечно, — киваю, чувствуя, как теплеют щёки. — Твой торт был великолепен. Вероника сказала, что лучший десерт, который она пробовала за последние годы. — Я рад, что тебе было комфортно. — Я бы не назвала это комфортом, — усмехаюсь я. — Спектакль был неплох, и во время представления все в основном молчали. Наверное, на будущих банкетах стоит приглашать таких же актёров. — В этом и преимущество быть главной, — улыбается он. — Наверное, — я прислоняюсь к перилам и делаю глоток глинтвейна. — Но именно сейчас наступила моя любимая часть вечера. — Даже несмотря на то, что мы не готовим? — Да, — я ставлю свою кружку и смотрит на него в упор. — Я позвала тебя не для того, чтобы печь. Я хотела… просто побыть с тобой. Я прислоняюсь к перилам, сжимая кружку в руках, Марк встаёт рядом. Искра продолжает жевать слева от меня. — Прекрасная ночь, — говорит он, глядя на луну. — Да, — соглашаюсь я, тоже поднимая глаза к небу. — Небо ясное, фейерверк будет видно очень хорошо. — Обычно осень — весьма непредсказуемое время, — замечает он. — Дожди, туманы. Но сегодня нам и правда повезло.

— Да, — я смотрю вниз на тёмный сад. — Надеюсь, твоя дорога обратно будет безопасной. — Я в этом уверен, — Марк поворачивается ко мне и грустно улыбается. — Обещаю написать, как только вернусь в Страннополье. Дорога может быть опасной. Он может заболеть, карета может перевернуться, на них могут напасть разбойники — тысячи страшных историй, которые я слышала от Марьяны, внезапно всплывают в голове. Есть ничтожный шанс — один на тысячу, — что я больше никогда его не увижу. Могу ли я отпустить его, так и не сказав правды? — Как бы я хотела, чтобы ты остался, — шепчу в темноту. — Ты же знаешь, мне бы тоже этого хотелось, — отвечает он. — Я хотела попросить тебя остаться. Тогда, пять лет назад, — говорю я, глядя на луну, потому что смотреть на него — слишком больно. — Сидела на кухне, смотрела, как ты укладываешь вещи, и думала: сейчас, сейчас скажу. Но язык не повернулся.

— Я хотел, чтобы ты спросила, — тихо говорит он. — Ты же знаешь. — Но я не жалею, что промолчала, — говорю я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Не могла просить тебя отказаться от учёбы. Ты ждал этой поездки год. Если бы я попросила тебя остаться, ты бы, наверное, согласился, а потом ненавидел бы меня за то, что упустил свой шанс. — Я знаю, Ева. — Но пять лет — это слишком долго. Не знаю, смогу ли я снова это пережить. — Ты знаешь, возможно, тебе и не придётся, — произносит загадочно Марк. — Ты не можешь этого знать, — качаю головой. — Я постараюсь, — обещает он. Я смотрю на свою кружку. — Может, у тебя получится вырваться на Рождество, когда ты приедешь к родителям? — предлагаю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мы могли бы увидеться на пару дней, испечь что-нибудь. — Я не могу пропустить Рождество с семьёй, — качает он головой. — Тогда, может, в следующем году, если я уговорю родителей отпустить меня в Страннополье? Вероника думает, что это возможно, если она поедет со мной. — Ты говорила с Вероникой о том, чтобы приехать ко мне? — в его голосе звучит удивление. — Она помогала мне думать, — уклончиво отвечаю, отводя взгляд. — Знаешь, а ведь я мог бы остаться, — вдруг говорит Марк. — Как? — Не знаю. Мог бы найти работу в замке неподалёку. Или в пекарне в городе. Или поговорить с шеф-поваром Мартой — вдруг она возьмёт меня обратно. — Нельзя соглашаться на понижение, только чтобы быть рядом со мной, — твёрдо говорю я, хотя внутри меня всё кричит: да, да, останься. — Ты столько лет учился. Ты работал в трёх странах. Нельзя всё это бросать ради… ради того, чтобы быть рядом со мной. — Это всё ерунда. — Нет, Марк, — качаю головой, чувствуя, как слёзы снова подступают к глазам, и смаргиваю их, надеясь, что в темноте не видно. — Я не позволю тебе жертвовать карьерой. Ты станешь лучшим кондитером, которого только знало это королевство. Я в тебя верю. Но не здесь, не в пекарне на окраине, где никто не оценит твой талант. — Может, ты этого стоишь, Ева, — он произносит это тихо, но я слышу в его голосе что-то такое, от чего у меня подкашиваются колени. — Нет, — шепчу я. Я замолкаю, потому что следующие слова застревают в горле. Я не могу их произнести. Я хочу сказать ему, что люблю его, что хочу, чтобы он остался, что готова бежать с ним на край света, если он скажет. Но я не могу. — Ева? — он ждёт. — Не могу, — говорю, глядя в сторону. — Не сейчас. Я смотрю на двор внизу, на тени от деревьев, на мраморные плиты балкона, на что угодно, только не на него. Мысли путаются, сталкиваются друг с другом, и я не могу найти ту единственную, которая может мне помочь. Я хочу, чтобы он не уезжал. Я хочу, чтобы мы были вместе. Но я не могу просить его остаться. У него своя жизнь, своя карьера, свои мечты. И я не имею права вставать между ним и его мечтами. В воздухе раздаётся свист. Хлопок. Вспышка. — Фейерверк, — говорю я. — Я совсем забыл про него, — его голос дрожит — или мне кажется? — Давай посмотрим, — предлагаю я, поворачиваясь к перилам и чувствуя, как холодный мрамор касается ладоней. Он кивает, и мы вместе смотрим, как разноцветные огни освещают небо. Сначала красный — крупный, сочный, распадается на сотни маленьких искр. Потом синий — вспыхивает прямо над нашими головами и гаснет, оставляя после себя дымный след. Следующий залп — огромный сноп золотистых искр, громкий, как пушечный выстрел. Искра вздрагивает. Её крылья поднимаются, дракониха выглядит испуганной, готовой к атаке. Чешуя на загривке встаёт дыбом. — Кажется, она напугана, — тревога пронзает меня, почти заглушая боль расставания. Она дрожит, и у меня от этого зрелища разрывается сердце. — Прости, — шепчу я ей, протягивая руки. — Прости, Искра. Я думала, тебе понравится. Она смотрит на меня широко раскрытыми жёлтыми глазами — в них нет ни упрёка, ни обиды, только страх, чистый, животный страх перед тем, что она не понимает. — Пойдём, — говорю я, осторожно беря её на руки. — Отведу тебя внутрь, там тихо. Испытываю облегчение. Потому что не знаю, что ещё сказала бы Марку, если бы мы остались. Потому что, если честно, я не готова к этому разговору. Потому что всё равно он уедет через несколько дней. Даже если мы оба хотим совсем другого. Искра карабкается ко мне на руки, впиваясь когтями в ткань платья. — Осторожнее, — морщусь я, прижимая её к себе. — Думаю, мне нужно отвести её в комнату. Марк кивает. Его лицо в полумраке — бледное, серьёзное, но он не говорит ни слова, только смотрит на меня. — Ты будешь завтра на кухне? — Конечно. Я смотрю на него, и он понимает — да, я буду. Несмотря на боль, несмотря на то, что скоро прощаться. Пока он здесь — я хочу быть рядом. Каждый вечер. До самого конца.