Глава 72

Сумерки сгущались за окнами, превращая знакомый пейзаж в размытые пятна серого и черного. Комната погружалась в полумрак, но свечи никто не зажигал. Лотар не просил света, а я не решалась.

Мне казалось, что будет правильно, если я не буду зажигать свечи. Я хотела чувствовать эту темноту, которая стала для него единственным миром.

Воздух был густым, пропитанным запахом лекарственных трав, воска и той едва уловимой металлической нотой, которая теперь всегда сопутствовала ему — запах крови, засохшей на бинтах.

Я сидела в углу, сложив руки на коленях, и слушала его дыхание. Оно было ровным, но слишком осторожным, словно он боялся, что любой громкий вдох может разрушить хрупкое равновесие этой ночи.

Мы не разговаривали. Я ждала, что начнет он. Он, видимо, ждал, что начну я. И это взаимное ожидание было очень тяжелым.

Стук в дверь прозвучал резко, как выстрел.

Лотар мгновенно напрягся. Его пальцы, лежавшие на подлокотниках кресла, сжались, дерево жалобно скрипнуло. Он повернул голову точно на звук, несмотря на повязку, скрывающую глаза.

— Войдите, — произнес он. Голос был спокойным, но в этом спокойствии звенела сталь.

Дверь открылась. В комнату ворвался поток света из коридора и вместе с ним — фигура мужчины. Я узнала этот силуэт: секретарь Судейского совета, человек, который всегда носил новости, пахнущие чернилами и чужими судьбами.

— Ваше сиятельство, — начал он официально, делая шаг вперед. Его голос дрогнул, когда он запнулся. — Вы не явились на заседание… Судейский совет послал меня, чтобы я осведомился…

Он замолчал. Я видела, как его взгляд скользнул по лицу герцога, задержался на белой повязке, контрастирующей с бледной кожей.

Секретарь побледнел. Его рука, державшая портфель, бессознательно дернулась вниз, словно он хотел спрятать его за спину. В комнате повисла тишина, настолько тяжелая, что казалось, ею можно задохнуться. Он не знал, куда смотреть. На руки герцога? На повязку? На меня, сидящую в тени?

— Я пока что не смогу заниматься делами, — услышала я уверенный голос Лотара. В нем не было просьбы. Только констатация факта, холодная и окончательная.

Секретарь сглотнул. Я увидела, как кадык ходит под его воротником.

— Вы хотите сказать, что правосудие подождет? — выдохнул незнакомец. В его голосе проскользнул ужас. Для Империи остановка правосудия была равносильна концу света.

Я поднялась. Тень от моего платья скользнула по полу. Я вышла из угла, приближаясь к креслу Лотара. Он знал, где я. Всегда знал.

— Правосудие не должно ждать, — произнесла я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — Но оно может прийти сюда.

Секретарь перевел взгляд на меня, словно только сейчас заметил.

— Думаю, будет правильно, если я… я… выступлю доверенным лицом, — продолжала я, кладя ладонь на спинку кресла Лотара. Я чувствовала тепло дерева, впитавшего его тепло. — Принесите дела сюда. Я буду читать. Он будет решать.

Лотар резко повернулся ко мне. Даже сквозь повязку я ощутила тяжесть его неодобрения.

— Я не хочу, чтобы ты лезла в эту грязь! — его голос стал строгим, жестким. В нем прорезалось то самое властное начало, которое когда-то пугало меня до дрожи. — Это не твое дело, Сиби.

Я посмотрела на его профиль. На сжатые губы. На напряжение в челюсти. Он пытался защитить меня. От себя? От мира? От того, что творится в его залах суда?

— Поверь, я видела своими глазами много грязи, — заметила я тихо. В горле пересохло, но я заставила себя продолжить. — И думаю, что меня это вряд ли напугает. Несите дела… Мы постараемся все разобрать.

Я сжала спинку кресла, в котором сидел Лотар. Дерево было гладким, отполированным временем и руками предыдущих владельцев. Под моей ладонью чувствовалась вибрация его мышц. Он был напряжен, как струна.

Секретарь посмотрел на нас обоих. В его глазах мелькнуло сомнение, но взгляд герцога, направленный в пустоту, был весомее приказа.

— Как скажете, — пробормотал мужчина, пятясь к двери. — Я… распоряжусь.

Дверь закрылась, отрезая свет и чужие глаза. Мы снова остались одни. В темноте. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Напряженной. Будто после грозы, когда воздух еще дрожит от разрядов.

Лотар молчал. Его грудь медленно поднималась и опускалась. Я стояла рядом, не убирая руки с кресла. Мне нужно было чувствовать опору. Ему, возможно, тоже.

— Я понимаю, что причиной грязи, которую ты видела, был я, — произнес он наконец. Он говорил медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, словно он вытаскивал их из глубины себя, где они ржавели от стыда. — Если бы я мог, то присудил бы сам себе высшую меру наказания за то, что сделал.

Я вздрогнула. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как гильотина.

— Высшую? — спросила я. Голос прозвучал тихо, почти неслышно.

— Да, казнь через позорное повешение, — твердо произнес Лотар.

В его голосе не было страха смерти. Было принятие. Холодное, расчетливое принятие вины. Он действительно считал себя достойным петли.

Мое сердце сжалось от боли. Физической, острой боли, словно кто-то пропустил крючок через грудную клетку и дернул. Я закрыла глаза, и перед внутренним взором возникла картина: он стоит на эшафоте. В простой рубахе. Без герцогского плаща. Толпа внизу. Веревка на шее. Его голова склоняется…

Нет.

Мне хотелось крикнуть. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать этого приговора. Я крепче сжала спинку кресла, костяшки пальцев побелели. Дерево казалось единственным, что удерживает меня в реальности.

— Я… — наконец произнесла я задумчиво. Слова искали путь сквозь ком в горле. — Я не думаю, что это заслуживает высшей меры…

Я смотрела на него. На белую повязку. На то, как он сидит, словно король, потерявший королевство, но не потерявший достоинства.

— Почему? — его голос был хриплым, уставшим. В этом вопросе не было надежды. Только искреннее непонимание.

— Потому что… — начала я. И осеклась.

Что я могла сказать? Потому что я все еще люблю тебя? Нет, это было слишком сложно, слишком запутано. Потому что ты нужен мне? Потому что без тебя я тоже погибну? Потому что я сама виновата?

Сердце шептало. Я слышала его стук в ушах, громкий, требовательный. Я вспоминала слова папы Эдгара, сказанные вчера в коридоре: «Слушай сердцем». Но что оно говорило сейчас? Оно не кричало о справедливости. Оно ныло от жалости. От странного, извращенного чувства общности.

Я сделала шаг ближе. Моя юбка зашуршала по ковру.

— Я не хочу тебя оправдывать, — прошептала я. — И себя не хочу оправдывать.

Я почувствовала, как в глазах щиплет. Слезы не текли, они стояли горячей пеленой, мешая видеть его четко, даже когда он был так близко.

— Я вообще не знаю, как правильно… — голос дрогнул. — В жизни бывает столько всяких ситуаций, когда не понятно, как правильно поступить… И… это… это самая неприятная часть жизни, наверное.

Я замолчала. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь в ней не было осуждения. Было только понимание того, что мы оба застряли в лабиринте, где стены построены из наших ошибок.