Глава 24

— Да в порядке все! Правда. Платон Игоревич... нет, он ведет себя идеально! — щебечу. — Не знаю, что ты с ним сделал, но продолжай.

— Покажи-ка мне идеального Платона Игоревича, — посмеивается Егор.

Я так быстро переключаюсь на режим «видео», что он успевает увидеть, как демонстративно его бро закатывает глаза и брезгливо морщится.

— Брюзга, — выдаю я тихонько.

— Привет, Платон Игоревич! — радостно здоровается Егор, широко зевает. — Как полет?

— Я не знаю, что ты мне будешь должен, — кивает Платон в мою сторону. — Ее рот не закрывается ни на мгновение.

— Ее рот безупречен. Ой ладно, куда ты без штурмана? Элинка меня подменит. Малышка, подменишь же?

— Я уже открыла навигатор и контролирую каждый шаг твоего брата. — Ерзаю в удобном кресле.

— Гут. — Егор потягивается и прикрывает рот ладонью, снова борясь с зевотой.

— Как погода? — Это Платон созрел для вопроса.

— Холоднее на пару градусов, и снег. Много снега.

— У нас есть шипы, это ничего.

— И лопаты, ага. Но копать я не буду.

— Какой у тебя сейчас план?

— Пройдусь по трассе, посмотрю, что они там переделали. И может, вздремну пару часов. А вам легкой дороги. Элин, следи, чтобы Платон не заснул за рулем.

— Уж поверь, я слежу за этим так, как ни за чем в жизни не следила.

Егор смеется и, помахав, отключается.

Ощущение «ну что мы за твари последние» зависает в воздухе, и пару минут в салоне тихо.

Воспоминания медленно обдирают совесть, подобно повару, снимающему шелуху с лука, немного даже глаза щиплет. Платон вздыхает, я тоже.

Через минуту становится легче. А потом еще легче. Удивительно, но чувство стыда нас как будто сближает.

Спустя час утренней сонной тишины Смолин произносит вполне миролюбиво:

— Давай я извинюсь за случившееся?

— Зачем это?

— Ехать еще долго, а ты дергаешься. Ну и я так понял, что из жизни нашей семьи ты никуда деваться не собираешься, так что... извини, что накинулся. Никак иначе этот поступок, кроме как хреновым, я назвать не могу. — Он смотрит на дорогу не отрываясь.

Скорее всего, Платон готовился сказать эти слова. Заранее готовился. Наверное, с того момента, как понял, что нам вместе ехать. Или с того, как увидел, что я утешаю Егора в кальянной? Уж слишком отрепетированными прозвучали извинения.

Потираю предплечья. Что если его предложение сходить на свидание было всерьез? Что, если?..

Он ревнует.

Я прячу глаза.

— Мы оба сорвались. Ты, кстати, горяч. — Смешок в конце выходит нервным.

Платон расправляет плечи, разминаясь. Усмехается.

— Перестань.

— Что перестать?

Воздух становится тяжелым, приходится сделать усилие, чтобы втянуть его в легкие.

— Дразнить. Выбрала брата, следуй за своим выбором. Телок мы еще ни разу не делили и не будем.

Телок.

Платон так сбавляет значимость происходящего.

— Нам нужно относиться с юмором к тому, что произошло.

— Ну да.

Едем. Пытаемся относиться с юмором. Смакуем это ощущение. Тонем в нем, наверное. Он тоже, иначе на фига полез со своими извинениями?

Кабина просто огромная! Целая комната. Здесь в полный рост встать можно, погулять, зарядочку сделать, йогой заняться. А уж сексом — так вообще без стеснения. Даже шторки имеются, которые можно задвинуть. В этом плане я фуры никогда не рассматривала.

Эти шуточки, слава богу, хватает ума не озвучить вслух.

Из минусов — наблюдать за Платоном украдкой не получается, приходится к нему повернуться. А еще непривычно видеть его слева.

Он смотрит на дорогу, уверенно держит руль, словно не в первый раз. Стрелка спидометра постоянно на девяносто кэмэ, мы летим ровно, будто на автопилоте.

— Если завалим грант и тебя вышвырнут, можешь пойти в дальнобойщики. — Оглядываюсь, потираю панель. — Ну а что? — развожу руками. — Ты ведь согласился рассмотреть мою идею, я чувствую вину, вдруг не справимся, и ищу для тебя пути отхода. На случай катастрофы.

— Ты в таком случае просто умотаешь обратно в столицу?

— Да, придется. Но, честно говоря, не хочется. О! Впереди заправка! Мы же купим кофе? Пожалуйста-пожалуйста.

Платон показывает термос.

— Мама... — начинает говорить и моментально осекается. Я расплываюсь в улыбке, и он бурчит без энтузиазма: — …сварила в дорогу.

— Ну конечно. А где же бутербродики?

Смолин качает головой и врубает поворотник.

Спустя некоторое время я замираю с двумя стаканчиками капучино у фуры. Понятия не имею, как забираться в кабину, когда руки заняты. Платон, который наматывал круги вокруг, любезно соглашается помочь.

Отпиваю кофе, и настроение улучшается. Трасса по-прежнему полупустая. Платон крепко о чем-то задумывается и, явно забывшись, делает глоток капучино, что я купила для него, морщится из-за сиропа, но не комментирует. Дала, видимо, лишку. Из-за женских дел через четыре часа нам нужно будет снова остановиться, и я смотрю по навигатору, где это удобнее будет сделать.

— Почему не хочется обратно в столицу? Я думал, тебе здесь скучно.

— Почему это скучно? — Даже от мобильника отрываюсь.

— Все, кто приезжает из Москвы, сокрушаются, как ужасно мы здесь живем и что они бы так не смогли.

— Вероника?

Платон кривится.

— Сплетничать — это нормально. По одной из теорий, именно благодаря сплетням человечество развило речь. — Я без спроса забираюсь в пакет и достаю оттуда домашний пирожок, с удовольствием откусываю. — М-м-м, с капустой. Обожаю. Маме респект. Очень вкусно.

Платон проверяет, сколько до ближайшего населенного пункта, чтобы меня высадить. Много.

Продолжаю:

— На самом деле Дарина мне уже все рассказала: каждая сказанная Вероникой фраза заканчивалась вздохом по поводу того, как классно ей раньше жилось и в каком дерьме она оказалась из-за досадной ошибки. Сослали на целый год в колхоз. Я бы такую дрянь притопила.

— Жаль, тебя тогда с нами еще не было.

Смеюсь:

— Понятно. У вас всех посттравматический синдром имени Вероники. А я вообще-то искренне считаю работу здесь повышением. И эта строчка в трудовой мне здорово поможет. А еще мне здесь нравится.

— Реально?

— Шутишь? — Я делаю глоток кофе, потом фотографирую стаканчик на фоне панели мерса и трассы и отправляю енотам. — У меня строгая семья, я впервые в жизни свободна! Еду на фуре смотреть ралли. Смущаюсь из-за того, что натворила дел с тобой, предвкушаю встречу с Егором. Столько чувств и эмоций внутри, сколько давным-давно не было. Да и то, что было, пропитано больше горечью.

— Почему горечью? — интересуется Платон будто искренне.

Берет купленный для него кофе и снова пьет, забывшись. Опять морщится из-за сладости, но воспитанно молчит. Улыбаюсь шире. Самый добрый дальнобойщик.

Я снимаю куртку, потягиваюсь всем телом. Чат оживает — быстро просматриваю сообщения. Фотографирую Платона украдкой и отправляю девчонкам с припиской: «Потом расскажу». В ответ приходят проклятия. Смеюсь.

— Ты сказала, что цыганка и тебе такое нельзя. Это правда?

— Наполовину. Моя мама цыганка, папа буквально выкрал ее из табора.

— Серьезно?

— Да. Я... обычно о таком не рассказываю, но раз уж ляпнула. У меня есть сестра и брат. Бабуля. Родители. И все они предельно интересуются моей личной жизнью. Если какой-то парень провожает меня до дома, следующим утром за завтраком семья обсуждает его досье и прикидывает, какие у нас родятся дети. Когда он на мне, разумеется, женится. Потому что проводить девушку можно, только имея на ее счет серьезные намерения.

— Какой на дворе век, говоришь?

— Поэтому о столичных ночных клубах, где творятся непотребства и кокаин рассыпан по столам, — продолжаю вещать, проигнорировав справедливый подкол, — я точно так же, как и жители регионов, знаю исключительно по сериалам. Для меня Москва — это... парки, театры, семья. Работа. Мы с девчонками, конечно, ходим в рестики и бары, но обычно все максимально сдержанно. И мой брат откуда-то всегда в курсе!

— Эм. А разве так не у всех? — спрашивает Платон совершенно серьезно.

Я вспоминаю делегацию его мамы, с подружками и невестой Женей, и смеюсь в голос. Он тоже слегка улыбается. Вдруг становится легко-легко. И весело.

— Ну да, кому я рассказываю. Мамина корзиночка.

Достаю еще один пирожок. Еще тепленькие, явно ночью пекла и привезла к гаражу.

— Перестань меня так называть.

— А что ты мне сделаешь? Скажешь Егору, что высадил на трассе? Корзиночка-корзиночка-корзиночка...

— Хотя бы при коллегах! — злобно зыркает Платон.

Хохочу, дразню, не могу остановиться.

Потом некоторое время молчим. Он тоже достает пирожок, откусывает яростно, не менее эмоционально пережевывает. На меня вообще не смотрит, а я, улучив момент, напротив, разглядываю. Его дерзко короткую стрижку. Гладко выбритое лицо. Высокий лоб, прямой нос, очерченные скулы. Твердые на вид и жгуче-тосольные на вкус губы. Кадык Смолина дергается. Фактурный он мужик, запоминающийся.

— А ты обижаешься, да? — говорю аккуратно. — Я не со зла. Вы просто такие милые, аж чаем запить хочется.

— Меня сложно задеть по-настоящему. Но, если ты продолжишь стебаться публично, придется тебя поставить на место. В назидание остальным. А тебя, Элина, как раз задеть легко.

— Вовсе нет. — Отчего-то немного краснею.

— Ты колючая, но в критических ситуациях паникуешь и моментально теряешься. Ты как химера — смесь котенка и скорпиона.

— Это неправда!

— Это правда. Тебе нужно быть лучшей и идеальной для всех. А если что-то не сходится, сразу обида до неба и ядовитое жало в действии.

— А у тебя серьезные проблемы с базовыми настройками безопасности. Но так как я воспитанный человек, то не вылепляю их в лицо, когда меня не спрашивают.

— Полетело жало. Успевай уворачиваться.

Закатываю глаза, мысленно радуясь, что выбрала Егора. Мы в пути два часа, а Платон уже бесит. Нам точно нужно держаться друг от друга подальше.

К счастью, кабина и правда огромная. Я изучаю поднятую полку позади. Так понимаю, она откидывается, и можно спать. Ух ты. Надеюсь, не здесь ночевать будем?

Мы миновали лес и теперь пересекаем бесконечную степь, утыканную редкими голыми деревьями. Небо серое, висит низко. Моя спина затекает, и я, разувшись, забираюсь на сиденье с ногами. Ерзаю.

Достаю наушники, собираясь заткнуть уши, как вдруг Платон спрашивает:

— Как понять «настройки базовой безопасности»?

— Ты... эм... точно хочешь услышать?

— Я же сам спросил. — Стреляет глазами.

— Окей. — Я набираю в грудь побольше воздуха. — Ты предельно уверенный в себе мачо, но при этом пытаешься угодить всем. Например, матери, отсюда все эти прыжки через класс, олимпиады, патенты, красные дипломы. Отцу, который всегда видел тебя в спорте. Поэтому, взяв несколько дней отпуска, вместо поездки на жаркие острова, где тебе к бассейну принесут коктейль с зонтиком, ведешь огромную фуру на север, понимая, что впереди довольно нервный, опасный для жизни заезд.

Правда в том, что угодить всем невозможно. Иногда ты устаешь быть мачо, не успеваешь, и кажется, что теряется контроль. Для такого, как ты, это смерть, и ты в постоянном напряжении. Тебе жизненно важно понимать, что происходит. Поэтому всегда, в любом кабинете, в столовой, на мероприятии, ты стоишь так, чтобы обозревать разом всех. Не принимаешь новичков, ведь неясно, чего от них ждать.

Спорю, твои подружки все на одно лицо — как та Юля. Изначально они от тебя в полном восторге, и с ними сразу скучно. Потому что где азарт? Азарта нет. Но зато без сюрпризов.

Единственное место, где тебе по-настоящему хорошо, — это гоночная машина. Потому что это стальной каркас, потому что вы сами ее делали и ты в ней уверен. Ты ее даже перевозишь сам, потому что иначе не сможешь за рулем расслабиться. Машину, у которой под капотом под пятьсот лошадей, ты воспринимаешь... эм, как доспехи. Когда ты такой большой и мощный — спокойно. Эм... В этой фуре тебе тоже спокойно, потому что она огромная.

Если запретят заниматься гонками, скорее всего, ты выучишься пилотировать самолет. Не ради денег. Во имя масштаба. Бешу тебя только я, потому что болтаю много, потому что новенькая, потому что меня ты просчитать не можешь. Поэтому в том числе ничего не сказал своему брату в тот вечер, хотя хотел меня. Ты должен контролировать всех вокруг, и брата тоже, но сорвался. Потерял контроль, а значит, перестал чувствовать себя в безопасности. Я почти уверена, ты вызвался вести фуру даже не из-за пиццы. Тебе нужны эти сутки покоя и ощущения собственной значимости. Тебе нужна мощь этой машины. — Стучу по пластику панели.

— Ух ты, — произносит Платон. — И откуда это все у меня? В детстве били или что-то в этом роде? — сводит в шутку.

— Не знаю. Я бы сказала, что ты рос без отца, но это не так. Или что родители рано развелись и ты бесился из-за отчима-дебила, но это тоже не так. Егор рассказал, что после развода прошло всего лет пять. К двадцати ты точно сформировался таким, какой есть. Раскачало тебя что-то другое. Я не знаю, что именно, Платон, но в тебе столько жажды контроля, что твоей будущей девушке не повезет. Когда влюбишься. Я имею в виду, не западешь, а по-настоящему влюбишься.

— Я ее замучаю?

— Несмешно. Любовь — это что-то сильное, вне плана. Понимаешь? Ты будешь психовать, тебя качать начнет. Моего бывшего тоже качало. Сегодня он все для тебя делает, он счастлив и вы строите планы на будущее, завтра — просто не отвечает на сообщения. И сидишь гадаешь: что сделала не так? За что?

— У него рано умер отец?

— У него был фиговый отчим. Я жалела, старалась вылечить его травмы. Во мне тоже много дури, знаешь ли. Люблю драму.

— А потом?

Вздыхаю. Что уж, раз мы вдвоем в этой чертовой фуре.

— Потом я простила измену. Сейчас не понимаю, зачем это сделала. Может, цыганская покладистость вылезла: у нас в семье принято прощать мужикам почти все. А может, я просто знала, что ему со мной недостаточно хорошо, получила подтверждение и кинулась стараться лучше. Он просил прощения, и я решила, что хорошая девочка должна простить. И будет ей счастье.

— Простила, но встречаться не смогла?

— Хуже. Намного хуже. Он изменил снова. Если честно, я была в таком состоянии, что вышла из метро на незнакомой станции и шла пешком километров двадцать. — Качаю головой. — Не люблю себя такой. И больше такой я не буду, — говорю чуть резче, чем нужно было бы.

— Твой бывший просто тупой мудак. Ты для него слишком крута.

— Спасибо. Видишь, какое дело, верность — это осознанный выбор, и сделать его могут только ментально здоровые, смелые люди. Уверенные в партнере. Если ты не уверен ни в чем, что тебя окружает, это невозможно.

Некоторое время Платон молчит. Я решаю, что жизнь свою обдумывает, но он внезапно спрашивает:

— Ты его еще любишь?

— Эм, что? Нет, конечно, — фыркаю. — Сейчас меня от него тошнит. Но когда-то он разбил мне сердце. И это было больно. А тебе было когда-нибудь больно? — Даже подаюсь к нему в ожидании ответа. — Говорят, бывшая тебе изменила. Это разбило твое сердце?

Платон пожимает плечами, будто растерявшись.

— Наверное... Хэзэ.

— Что и требовалось доказать, — выдаю с победной улыбкой. — Разбитое сердце ты, Платоша, заметил бы точно.

Он переводит на меня глаза, и взгляд у него какой-то не такой... Маслянистый будто. В горле тут же образовывается болезненный комок. Так смотрят в барах пьяные мужики, от подобных взглядов лучше держаться подальше. Но именно у Платона этот взгляд не пугает. Напротив. Мне хочется, чтобы он продолжал на меня смотреть в этом разговоре. И хочется продолжать с ним разговаривать.

Он и правда не обижается. Это как-то... по-мужски, что ли?

— Размазала тебя? Прости.

— Если мы откровенничаем и ты прочитала сто книг по психологии, объясни, почему, несмотря на то что тебя холили и лелеяли с детства, твоя самооценка на нуле?

Вздыхаю.

— Если хочешь, не отвечай. Но я не понимаю. Ни хрена не понимаю, почему такая кисонька как ты, к тому же умная, прощала какого-то недоноска, а потом еще и читала из-за него книжки по психологии.

— Кисонька? — хихикаю я, неожиданно почувствовав себя польщенной. — Где вы, Платон Игоревич, набрались этой пошлости? Явно не на допзанятиях по химии?

— Я просто злюсь.

— Тут бы нам обоим не помешало выпить.

Он хрипло смеется:

— Точно. Обычно мы бухаем в ноль после гонки. Так что накидаемся за счет команды.

— О, и ты бухаешь?

— И я.

— И Егор?

— О да.

— У тебя классный брат, ты знаешь? Он очень мил в своем раскаянии. Ему ужасно стыдно, что поначалу бегал от алиментов.

— Там мутная была история, долго было неясно, кто отец.

— Ты защищаешь Егора?

— Он ведь раскаивается.

— Мне нравятся люди, которые совершали ошибки и признали их. Они... без синдрома бога, знаешь ли. Или с Егором что-то не так? Скажи мне, пока мы вдвоем. Скажи!

Платон снова смеется:

— С ним все так.

— Ты уверен?

— Когда мы в машине летим по бездорожью и он говорит, на сколько градусов выкрутить руль, я выкручиваю именно на столько. Не думая. Понимаешь? Егор сожалеет о той ситуации, и он правда изменился.

— Ты мне его «продаешь»?

— Я говорю как есть.

У тебя получается.