Глава 10

CHARLI XCX, TROYE SIVAN – 1999

Обожаю хоккей. Быстрая, маневренная, требующая выносливости игра для настоящих мужчин… Именно так я должна говорить всем вокруг, раз работаю в «Ракетах».

Возможно, если постоянно произносить это вслух, хоккей мне хотя бы начнет просто нравиться. Но пока безрезультатно. Это отвратительно. Сам хоккей, играющие в него самодовольные придурки и атмосфера во дворце в целом.

Вчера меня едва хватило на пару минут, чтобы отыскать джерси с восьмым номером другого игрока и надеть ее вместо той, что дал мне Гаррет, тем самым побесив его.

Конечно, какая-то часть меня даже испытывала вину за то, что сделала его машину розовой. Но недолго. Ведь другая часть меня, та, которая нравится мне гораздо больше, кричала лишь о том, что этот период снова должен быть за мной.

Ненавижу проигрывать.

Не могу поверить, что Гаррет даже не попытался извиниться из-за той фотографии, на которой он стоит с известными фотомоделями. Вдобавок еще и обвинил меня в ревности.

Мудак.

Он не заслуживает ту мою часть, которая испытывала вину!

Спускаюсь в коридор, где располагаются раздевалки хоккейных команд, и замечаю своего фальшивого парня. Он разговаривает о чем-то со своим близким другом Фолкнером, а затем видит меня. На мгновение уголки его губ ползут вверх, но стоит ему увидеть, в чем я, его улыбка тут же исчезает. Он устало прикрывает веки с едва слышным стоном отчаяния, тем самым вызывая у меня смешок.

– Мальчики, – машу рукой им я. – Как настрой перед игрой?

– Мы порвем сосунков. Ничего нового, – усмехается Фолкнер.

– Фолкнер, ты не оставишь нас? – сквозь зубы цедит Гаррет.

Фолкнер смотрит на него, а затем переводит взгляд на меня. Увидев мою улыбку, он послушно кивает и проходит по туннелю дальше. Я тут же сокращаю расстояние между нами и игриво произношу:

– Кто-то очень злится.

– Ты в джерси Овечкина, Лиззи.

Да, я действительно надела джерси лучшего рекордсмена под восьмым номером.

– А что не так с Овечкиным? Он легендарный хоккеист.

– Но я просил тебя надеть мою джерси.

– Ну, я решила немного отойти от первоначального плана, сладусик. Ну не злись. Это чтобы ты знал, что тебе есть к чему стремиться. – Невинно хлопая глазами, провожу ногтями по его груди, но Гаррет обхватывает мое запястье и отводит от себя мою руку.

– Черт возьми, ты даже не раскаиваешься из-за того, что сделала с моей машиной, да? – Он складывает руки на груди, видимо, ожидая, что я извинюсь.

– Очень раскаиваюсь. – Я игриво прикусываю губу, когда понимаю, что на нас смотрят выходящие из раздевалки хоккеисты. – Хочешь, я заглажу вину?

– Лиззи… – выдыхает Гаррет и уводит меня в сторону, подальше от туннеля. – Я просто попросил тебя надеть мою джерси на важный для меня матч. Неужели так сложно?

– Я не собираюсь носить джерси с твоей фамилией. И вообще, ваша форма зеленого цвета. А мне не идет зеленый. Я ведь уже об этом говорила, когда мы обсуждали тех брюнеток, которым он бы пошел. Так что почему бы тебе не позвать их на свою следующую игру и не заставить их…

Он затыкает меня поцелуем. Я ахаю от неожиданности, и этот кретин пользуется этим и проскальзывает меж моих губ языком. Гаррет обхватывает ладонью мой затылок и целует меня жестко и грубо. Мое тело тут же словно пронзает разряд. На мгновение прикрываю веки от удовольствия, ведь целоваться этот парень определенно умеет, но сразу же прихожу в себя, едва Гаррет прерывает поцелуй и, тяжело дыша, шепчет:

– Как же много ты болтаешь… черт бы тебя побрал, Лиззи.

Наверное, стоит влепить ему пощечину и снова попросить его не делать так, но я все еще пытаюсь унять рвущееся наружу сердце. Парадокс в том, что насколько сильно мне не нравится Гаррет, настолько же сильно мне нравится с ним целоваться. И это отвратительно.

Едва я беру себя в руки и открываю рот, чтобы сказать ему все, что думаю, позади меня вдруг грохочет голос моего отца.

– Дерьмо, – ругается он у меня за спиной, отчего я цепенею.

О нет.

Нет. Нет. Нет!

Широко распахнутыми от ужаса глазами смотрю на Гаррета и его самодовольную ухмылку, прокручивая в голове, что будет дальше. Втягиваю носом воздух и медленно поворачиваюсь на пятках.

Прямо перед собой я вижу шокированного отца и сдерживающего смех Мэттью. И даже не знаю, что меня удивляет сильнее: то, что отец приехал раньше, или то, что Мэттью действительно улыбается.

– Пап… я думала, вы вернетесь только на следующей неделе, – нахожу в себе силы пропищать.

– Хотел сделать сюрприз, – не сводя взгляда с Гаррета, цедит папа.

– Я Гаррет, – протягивает ладонь для рукопожатия кретин позади меня.

– Я знаю, кто ты. – Папа пожимает руку, при этом прожигая дыру на лице Гаррета. А затем переводит взгляд на меня: – Какого дьявола твой фальшивый парень целует тебя по-настоящему?

Нервно облизываю губы, пытаясь дать ответ на этот вопрос, но проблема в том, что я и сама не знаю, какого дьявола. И самое унизительное во всем этом то, что я позволяю ему это делать.

– Ладно, нам пора на раскатку, – спасает положение Мэттью, и я благодарно смотрю на него, при этом шумно выдыхая. – На тебе что, джерси… «Вашингтон Кэпиталз»? – кривится он.

– Это наши ролевые, – подмигивает Гаррет.

Пригвождаю его к месту взглядом, но он лишь улыбается.

– Вам пора на раскатку, – недовольно бурчу я, скрестив руки на груди.

– Надеюсь, твоя вера в меня принесет нам победу, детка. – Гаррет вдруг наклоняется и снова накрывает мои губы своими.

Когда он отходит от меня, на его лице красуется широченная улыбка. Та бомба, что находится у меня внутри, вот-вот взорвется, и я просто его убью.

– Детка? – кривится отец, передразнивая Гаррета, когда тот вместе с тренером скрывается в туннеле.

Прикрываю веки с отчаянным стоном.

– Пап…

– Он… нравится тебе? – интересуется папа.

Открываю глаза и вижу выражение его лица. Папа скривился так, будто бы кто-то в очередной раз спросил у него, не хочет ли он записать фит с Джастином Тимберлейком. А он ненавидит его всем сердцем. Это вызывает у меня смешок.

– Пап, он… – Я быстро становлюсь серьезной. – Нет. Он мне не нравится.

– И часто ты целуешься с парнями, которые тебе не нравятся?

Делаю глубокий вдох, пытаясь подобрать нужные слова.

– Такое… случается. Это всего лишь поцелуй, – вырывается у меня, и папа тут же хмурится. – Пап, есть вещи, которые я никогда не смогу с тобой обсудить.

– Почему? Я видел, как из твоей матери вылез человек. Вряд ли меня можно чем-то удивить.

– Ты был в Китае.

– Она звонила мне по фэйстайму. – Папа закатывает глаза, вызывая у меня смешок. – Это не смешно, Лиззи. Какие вещи ты не можешь обсудить со мной?

– Те, которые не принято обсуждать с родителями. Все… сложно. Просто знай, что он хорошо ко мне относится. И это… временно.

– Он только что назвал тебя деткой. Кто в здравом уме называет девушку деткой?

Поджимаю губы, чтобы не расхохотаться.

– Но… ты так называешь маму.

Отец меняется в лице.

– Это другое! – тут же уверяет меня он, и я все же не сдерживаю смех. – Я просто… не хочу, чтобы тебе разбили сердце.

– Но мне разбивали сердце. И не раз разобьют снова, – тихо говорю, сглатывая ком в горле.

– Эти вещи ты не можешь обсудить с родителями?

Киваю.

– Но ты хотя бы ведешь список? Чтобы я мог передать его киллеру? Или мне лучше нанять детектива?

Против воли закатываю глаза со смешком.

– Гномик… – Теперь очередь отца делать шумный вздох. – Я ни разу не… Ты ни разу не говорила со мной о парнях. Дерьмо, молю, скажи, что тебе не нравятся девушки! До того как жениться на твоей маме, я повидал многое, но…

– Боже, – перебиваю папу. – Я полностью за традиционные отношения, папа.

– Тогда я ничего не понимаю. Что именно ты не можешь со мной обсудить? Парней?

– Да.

– Почему? Это из-за моих шуток про монастырь?

– Нет. Это здесь ни при чем.

– Отлично. Тогда, пользуясь случаем, скажу, что буду рад, если ты все же согласишься принять обет безбрачия.

– Пап… – Смешок вырывается из моего рта.

– Ладно. Хорошо. Если тебе некомфортно… хорошо. Просто знай, что ты можешь поговорить со мной. Всегда. И обо всем. Я… Черт, гномик, я твой папа. Кому еще, как не мне, ты можешь рассказать о том, что тебя кто-то обидел? Мы вместе… против всех мудаков, Лиззи.

Тяжело сглатываю и едва сдерживаю слезы. Делаю шаг к нему навстречу и льну к его груди.

Папа и в самом деле всегда был готов убить за меня. Порой мне казалось, что буквально. Он никогда ничего мне не запрещал, не давил и был моей опорой. Наша семья всегда была моим убежищем. И их вины нет в том, что я всегда держу все эмоции в себе.

С самого детства мне хотелось быть идеальной. Не знаю почему, ведь родители никогда не требовали от меня этого. Но из-за большой конкуренции в фигурном катании я с младенческого возраста всегда ставила перед собой цели – стать лучшей. Мне было недостаточно быть второй, я всегда хотела побеждать. Давление со стороны тренеров, ожидания от комитета, соперничество в сборной… это давило на меня так сильно, что я совсем позабыла о том, что кто-то может любить меня и без этих побед, просто так, не за заслуги.

Но правда в том, что моим родителям никогда не нужны были мои победы, кубки или хорошие оценки. Они просто хотели, чтобы я была счастлива.

И мысли о том, что вот уже несколько лет я не могу поделиться с ними причиной, из-за которой сторонюсь любых серьезных отношений, меня расстраивают. Они заставляют мое сердце обливаться озером крови. Но лучше пусть болит мое сердце, чем сердца родителей. Я получила от них так много любви, что просто не могу позволить себе взвалить на них свою боль.

– Он меня не обижает, – тихо произношу я. – Ты же знаешь меня, пап. Это я обижаю его.

С губ папы срывается смешок.

– Ну что ж, я помолюсь за него.

Тоже усмехаюсь.

– Я рада, что ты здесь. Я очень соскучилась. – Отстраняюсь от папы.

– Я тоже, печенька. Мама с Лео прилетят только через две недели. Как раз ко Дню благодарения. Эштон с Хлоей заняты в Канаде, а вот Рид с Эбби вроде собираются. Но я надеюсь, что у Рида не получится.

– Пап, – фыркаю я. – Он мой дядя.

– Сочувствую. Хорошо, что он не мой родственник.

Снова издаю смешок.

– Ладно, пойдем на трибуны. Не зря же я нацепила на себя эту ужасную джерси.

– Да, кстати, хотел спросить у тебя… неужели в Нью-Йорке все так плохо со стилистами? Или у тебя кончились деньги? – кривится папа, оглядывая мой образ, пока я громко хохочу и веду его на трибуны, чтобы лишний раз побесить своего фальшивого парня.