Эпилог

DAMIANO DAVID – THE FIRST TIME

Из панорамного окна нашего нового дома в Пасифик Палисадес открывается роскошный вид на Тихий океан, волны которого стремительно несутся к белоснежному берегу, переливаясь в ярких лучах солнца. Веерные листья пальм, что растут прямиком возле окна, качаются на легком ветру, заполняя тишину своим шелестом. А вдали отчетливо слышны крики птиц.

Жмурюсь одним глазом, слегка повернув голову и заметив, как по пляжу бегают дети, и улыбаюсь. Совсем скоро здесь будет слышен и топот маленьких ножек моего собственного ребенка. И от этого я ощущаю целую бурю эмоций внутри.

Но самое главное – я счастлив.

Не потому, что наконец-то в феврале я могу снова ходить в футболке и шортах, а не надевать пуховик для суровой нью-йорской зимы.

Не потому, что теперь я буду жить в одном из самых крутых районов в Малибу по соседству с Арнольдом Шварценеггером и Риз Уизерспун.

Не потому, что мы с Лиззи решили, что я должен принять предложение «Орлов Лос-Анджелеса» и стать их новым защитником с самой огромной суммой в контракте за всю историю НХЛ.

Не потому, что до своего двадцатипятилетия я успеваю вступить в наследство и стать обладателем многомиллиардного состояния и войти в список «Форбс».

И даже не потому, что неделю назад в местной газете написали, что тот мудак Дрю попал в аварию и ему отрезало член (злодеи всегда получают по заслугам).

А потому, что через считаные минуты я женюсь на самой сумасшедшей девушке, которую когда-либо встречал. И я с огромным удовольствием поклянусь пронести это ее сумасшествие сквозь года.

Я люблю, когда она громкая. Люблю, когда она молчит. Люблю, когда она яркая. Люблю, когда она хочет быть незаметной. Люблю, когда она смешная. Люблю, когда она пытается быть серьезной. Люблю, когда она невыносима. Люблю, когда она просто хочет, чтобы ее обняли.

Люблю ее любой. В любой день. В любое время.

С самого первого дня, как я ее увидел, она заполонила своим ярчайшим сиянием мою жизнь. Ее заливистый смех стал идеальным топливом для того, чтобы каждое утро я мог ощущать себя живым. Ее улыбка стала моим собственным маяком в темноте. А ее персиковый аромат словно пустили мне по венам.

– Если у нас родится дочь, давай назовем ее Скарлетт? – вдруг раздается голос Лиззи.

Резко поворачиваюсь к ней с широко распахнутыми глазами и тут же прикрываю их ладонью:

– Какого черта, Лиззи? Видеть невесту перед свадьбой – плохая примета.

– К черту эти приметы. – Лиззи подходит ко мне обхватывает мою шею обеими руками. – Я красивая?

– Лиззи… – Качаю головой со смешком. – Я не буду смотреть на тебя до свадьбы.

– О, брось. Ты же не хочешь, чтобы я разревелась и пошла к алтарю с черными кругами вокруг глаз, как у енотов?

Ее интонация меня смешит. Послушно убираю руки от лица и усмехаюсь:

– Ты неисправима.

– Хочешь заткнуть меня поцелуем?

Снова смеюсь, а затем, притянув ее к себе, накрываю ее губы своими. Нежно и чертовски сладко. Наслаждаюсь сладостью персика, который тут же растекается по языку. Тело покрывают мурашки. А в груди, словно яркая вспышка, взрывается настоящий фейерверк любви.

– Вы очень красивая, миссис Пратт, – шепчу ей в губы, опуская взгляд.

На ней белое атласное платье на тонких бретельках. Его корсет украшен мелкими белыми жемчужинками, а пышная юбка переливается в солнечном свете. Я знаю, что она о мечтала о платье, как у принцессы, а потому это вызывает у меня улыбку.

Я люблю исполнять ее мечты.

Люблю ее.

Снова проскальзываю между ее сладких губ языком. Лиззи тихо стонет и зарывается ладонью мне в волосы. Она прижимается ко мне ближе, и бархатистая кожа ее спины покрывается мурашками. Поглаживаю ее подушечками пальцев и сам едва сдерживаю стон.

– Давай сбежим? – улыбается Лиззи, отстраняясь.

Смотрю в ее красивые изумрудные глаза в попытке понять, ведет ли она очередную игру и должен ли я в случае чего ей подыграть. И по ее взгляду вдруг понимаю, что она говорит серьезно.

– Сбежим с собственной свадьбы? – вскидываю бровь.

Она кивает.

– Которую планировала твоя мама?

Еще один уверенный кивок с улыбкой.

– То есть тебе мало того, что меня ненавидит твой отец, теперь ты хочешь, чтобы к нему присоединилась и мама?

С губ Лиззи срывается смешок.

– Я рассказала маме о своих планах. Она знает.

Усмехаюсь, немного шокированный тем, что об этих планах не знаю я.

– Помнишь… когда ты понял, что влюбился в меня?

Немного прищуриваюсь, прокручивая в голове, что именно она хочет услышать.

– Я имею в виду… наш первый поцелуй. Помнишь, почему ты захотел меня поцеловать?

– Да. – Я все еще не понимаю, к чему она клонит, но, видимо, она о той истории, что я рассказал ей. Про фильм «Унесенные ветром».

– Поцелуешь меня в Джорджии? – Она протягивает мне два билета на самолет.

– Почему именно в Джорджии? – хмурюсь я.

– «Унесенные ветром». Ты сказал, что понял все о влюбленности именно в тот момент. Действие там происходит в Джорджии. Так вот, я клянусь, что отвечу на твой поцелуй в этот раз. Давай исправим наше воспоминание?

Я снова наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Касаюсь губ нежно, но тут же теряю контроль и превращаю поцелуй в собственнический, жадный и страстный. Положив ладонь Лиззи на талию, я притягиваю ее хрупкое тело еще ближе к себе. Она стонет, и всякий раз, когда она стонет, мне кажется, что я в раю.

– Я тебя люблю, – шепчу, пытаясь отдышаться. – Но я скажу тебе «нет».

– Что? – Она задерживает дыхание от волнения.

– Лиззи… ты вся моя семья. Кроме тебя, у меня никого нет. Но у тебя… Здесь твои родители, которые любят тебя сильнее всего на свете. И Лео, который, помимо тебя, любит и меня. Хоть кто-то в твоей семье.

На этой реплике Лиззи смеется.

– Эмили с Мэттью и их близнецы, которые всегда были со мной рядом. Рид с детьми и его прекрасная жена Эбби, которые помогали нам с тобой, когда мы решили перебраться в Лос-Анджелес. Прилетели даже Эштон с Хлоей, чтобы разделить с нами это мгновение. Они твоя семья. И… – Я делаю глубокий вдох, глядя на слезы своей любимой. – И это важно, чтобы ты разделила этот день с ними. Я люблю тебя, Лиззи. Больше всего на свете. Но и они любят тебя.

По ее щеке стекает слеза, и я смахиваю ее большим пальцем. Мягко касаюсь ладонью ее лица и улыбаюсь.

– У нас впереди будет целая жизнь, чтобы отправиться в Джорджию. И пусть нашим новым воспоминанием станет тот самый поцелуй у алтаря. Первый поцелуй в качестве мужа и жены.

– Нам нужно было заключить брачный договор, – вдруг произносит Лиззи, и меж моих бровей появляется складка.

– Что? – все еще хмурюсь.

– Будучи моим мужем, ты теперь легально сможешь упрятать меня в психушку. А был бы договор – не смог бы. И что мне теперь делать? Нельзя быть таким идеальным, Гаррет Пратт, – шепчет она и зажмуривается, пока ее тело сотрясается от рыданий.

Я прижимаю ее к своей груди, совершенно наплевав на то, что она испачкает мою белую рубашку тушью. Целую ее в макушку, поглаживая ладонью по волосам, и шепчу:

– Я не идеален, Персик. Но я клянусь, что буду стремиться к лучшей версии себя, чтобы стать достойным тебя. Клянусь, Лиззи.

Она поднимает на меня свои яркие зеленые глаза, и я в очередной раз растворяюсь в них без остатка.

– Нам пора обменяться кольцами. Пойдем?

Я протягиваю ей свою ладонь, а она с шумным выдохом вкладывает в нее свою. Мы переплетаем пальцы наших рук и направляемся к нашей семье.

Шум волн приглушено звучит позади цветочной арки, которую украшают те же самые пионы, что мне впервые подарил Гаррет. Персик в снегу. Это символ нашей зимней любви, без которого мы просто не представляли сегодняшний день.

Как и без семьи.

Гаррет прав: у нас впереди целая вечность, чтобы провести ее друг с другом. Но этот день мы должны разделить с семьей. Нашей. Ведь все присутствующие сейчас здесь давно считают Гаррета членом семьи. И по моим венам сейчас потоком льется тепло от этой мысли.

У меня была мысль пригласить на нашу свадьбу его родителей, но я отбросила ее. Мы не герои идеального романа о любви. В жизни люди редко признают свои ошибки. И я не позволю тем, кто лишил его настоящей родительской любви, рушить наш сегодняшний миг.

Сделав глубокий вдох, я крепче сжимаю ладонью локоть отца и поворачиваюсь к нему. На нем черный смокинг и рубашка в тон. Из-под воротника виднеются разноцветные татуировки, что тянутся по шее, в ухе блестит бриллиант, а темные волосы сегодня непривычно уложены, а вовсе не в хаотичном беспорядке, как бывает обычно. В его изумрудных глазах отчетливо различимо волнение.

Тяжело сглотнув, он спрашивает:

– Ты точно решила отказаться от служения Господу? Не хочется разочаровывать монахиню Изольду.

С моих губ срывается смешок.

– Точно, – шепчу. – Он хороший, пап.

– Ты беременна. Вы согрешили. Бог все видит! Все же не буду удалять телефон монахини…

Я снова смеюсь.

– Я люблю его.

– Я вижу, – тихо выдыхает папа. – И ты не передумаешь становиться Пратт?

– Я не стану Элизабет Пратт, – возражаю.

Меж широких бровей отца появляется складка, и я продолжаю:

– Я буду Морган-Пратт.

Вижу, как глаза отца наполняются слезами. Он делает глубокий вдох, пытаясь совладать с эмоциями, а затем притягивает меня к своей груди.

– Это Гаррет придумал, ведь он знает, как важно для тебя было то, что я взяла твою фамилию. И он предложил оставить…

– Ладно, на время свадьбы я постараюсь забыть о том, что уже несколько месяцев обдумываю, как именно его должен прикончить нанятый мной киллер.

Я смеюсь и отстраняюсь от папы.

Он незаметно стирает пальцем слезы (ведь мой отец определенно из тех, кто будет отрицать то, что может быть таким эмоциональным), после чего наконец снова устремляет взгляд на меня.

– Ты готова?

– Да. – Я улыбаюсь и снова беру его под руку.

Отец набирает полные легкие воздуха и с шумом выдыхает. Из динамиков начинает звучать Damiano David The First Time, и папа ведет меня к мужчине, которому я отдам свое сердце.

Стоит мне заметить Гаррета у арки, мое лицо озаряет улыбка. Ему так идет этот смокинг, но я жду не дождусь, когда он окажется без него.

От этой мысли я прикусываю губу, и Гаррет широко улыбается, наверняка догадываясь, о чем я подумала.

Когда отец подводит меня к моему будущему мужу, Гаррет осторожно протягивает ему ладонь для рукопожатия, потому что знает: отец все еще думает, что Гаррет сделал мне предложение лишь из-за беременности. Но мой папа игнорирует протянутую руку и вдруг крепко обнимает моего жениха.

Глаза вновь заполняются слезами.

– Сделай ее счастливой, – тихо просит мой отец и делает шаг в сторону.

Я не позволяю ему уйти и тоже льну к нему с объятиями.

– Спасибо, пап.

Он кивает мне, когда я отстраняюсь, и я вижу слезы в уголках его глаз.

– У меня просто аллергия, – шмыгнув носом, заявляет отец и пятится назад, к нашим родным, пока я смеюсь, сдерживая собственные слезы.

Повернувшись к Гаррету, я вижу его улыбку. Он берет меня за руку и смотрит так, словно я для него – целая Вселенная.

С губ срывается короткий вздох от предвкушения того самого момента, о котором я говорила ранее. Момент, когда наша жизнь официально разделится на «до» и «после». И я чертовски рада, что Гаррет убедил меня прожить этот самый момент с нашими близкими.

Мы обмениваемся кольцами и слышим теплый смех родных. У них на глазах клянемся не просто слышать друг друга, но и слушать, закрепляем поцелуем силу нашей любви и при свидетелях клянемся, что пронесем ее сквозь года.

Анджелина бежит поздравить нас самой первой. Ее громкий лай разливается вокруг, пока она носится по кругу, виляя хвостом от счастья. Я смеюсь, когда она запрыгивает на руки к Гаррету.

Мои родители притягивают нас в свои объятия со слезами на глазах.

Джереми, младший брат моего папы, со своей невестой Дианой тоже прилетел из Нью-Йорка, чтобы разделить этот день с нами.

Нас крепко обнимают Эбби с Ридом, Эштон с Хлоей, Мэттью и Эмили. Клэй, который безумно рад тому, что они с Гарретом снова будут играть в одной команде, тоже сейчас здесь, вытирает слезы.

Я с благодарностью смотрю на каждого из присутствующих и улыбаюсь от мысли, как мне повезло.

Я всегда боялась говорить вслух о действительно важном и прятала свои чувства за маской. Но теперь точно знаю, что любить не страшно. Как и не страшно переживать, грустить, плакать, радоваться, злиться…

И этому научил меня Гаррет.

Гаррет Пратт собственными поступками доказал мне, что для него не существует слова «завтра». Есть только «здесь и сейчас».

И именно в эту самую минуту здесь начинается наше сейчас. И больше никаких завтра. Лишь этот миг.

Хорошая у нас получилась история.

Она в первую очередь о любви. Не бойтесь кричать о ней. Это важно.

Спасибо, что разделили этот миг с нами и отдали частичку сердца.

Проспойлерю вам, что через несколько месяцев у нас родится сын Николас. А еще через три года – дочь Скарлетт. Вопреки мыслям Гаррета и отца я не стану певицей, но найду свое призвание в том, чтобы писать тексты песен для музыкантов, ведь именно так я смогу рассказывать о действительно важном. Гаррет продолжит карьеру в хоккее и до самого ухода будет играть за «Орлов». Он станет легендой, как и другой восьмой номер, Александр Овечкин, и покорит весь мир.

Мы будем счастливы.

Даже двадцать пять лет спустя, когда наш сын решит жениться на дочери Клэя…

Но это уже другая история.

Которую, возможно, я расскажу вам… завтра.

А пока мы с вами прощаемся. Надеюсь, не навсегда.

Конец.