Глава XIV
Кошкин добрался в Горки лишь к вечеру, когда солнце уже шло на закат, хотя и было достаточно светло и не слишком поздно для визитов.
Поборов желание первым делом посетить Раскатову и расспросить своих людей, Кошкин направился к даче художника - все же заявление ему собирался сделать именно Рейнер. И на этот раз обнаружил все семейство в сборе - и Григория Романовича, и самого художника, и его жену. Разве что мальчика не было. Зато, к удивлению своему и беспокойству, Кошкин застал в гостиной сестру Раскатовой - встревоженную, очень бледную, но настроенную крайне решительно. Отчего-то Кошкин уже тогда понял, что инициатором вызова полиции была именно она.
Николай Рейнер, известный художник, чьи картины Кошкин, увы, так и не успел посмотреть, оказался намного старше своего брата и был ничуть на него не похож. Подвижный, неусидчивый Григорий Романович и сейчас не мог найти себе места и взволнованно мерил шагами гостиную; брат же его вальяжно, словно на троне, восседал в кресле по центру стены и будто возвышался над всей семьею - рост и комплекцию он имел более чем внушительные. Настоящий русский барин. А подле него, как главный советник, сидела его супруга - тихая, маленькая, незаметная, но отнюдь не застенчивая дама в черном наглухо застегнутом платье. На вопросы, заданные Девятовым ее мужу, отвечала именно она, всем видом давая понять, что не следует подобными пустяками озадачивать ее супруга. Николай Романович, судя по всему, был вполне с нею солидарен.
Кошкин в разговор не вмешивался и даже не особенно прислушивался к ответам Ольги Рейнер. Он отлично помнил про портрет очаровательной соседки художника, хранившийся в мастерской, и делал из этого некоторые выводы. Допрашивать Рейнеера о его отношениях с Раскатовой следовало отдельно от его жены - при ней он ничего полезного не скажет. Правда, на это у Кошкина сейчас не было времени.
Едва позволили приличия, он попросил разрешения поговорить с Рейнером-младшим наедине.
- Пройдемте… в кабинет, - неловко предложил тогда Григорий Романович.
И Кошкин даже не удивился, когда тот, ненавязчиво взяв под локоть сестру Раскатовой, пропустил ее вперед.
Кабинет, судя по всему, совмещал в себе и спальню младшего Рейнера, и библиотеку, и даже музыкальный салон, состоявший из гитары с пышным голубым бантом на грифе. Включал он в себя и художественную галерею - впрочем, галереей в этом доме могла именоваться любая из комнат, хоть уборная. Столько картин сразу Кошкин, пожалуй, не видел за всю свою жизнь. В основном здесь, конечно, были карельские пейзажи - леса, озера, горы, невообразимые по красоте панорамные виды. Имелось несколько натюрмортов, но, что любопытно, ни одного портрета.
Разве что огромный, метра в полтора высотой, портрет Бисмарка, сурово глядящего на Кошкина из-под кустистых бровей - но он едва ли принадлежал кисти Рейнера. Портрет висел точно напротив стола и, вероятно, видом своим вдохновлял того, кто за этим столом обычно сидел. Кошкин и сам, признаться, восхищался великим «железным» канцлером, так что не сумел удержаться и с полминуты молча вглядывался в это сухое, морщинистое, но полное достоинства лицо.
- Брат, знаете ли, весьма его уважает… - произнес Рейнер, склонив голову на бок и тоже рассматривая портрет.
Разумеется, у Кошкина и мысли не возникло, что портрет повесил сюда младший Рейнер - немыслимо, чтобы тот вообще интересовался политикой. А вот художник, как Кошкин понял сейчас, даже усы отпустил по манере Бисмарка.
- Я так понимаю, что у вас ко мне какой-то разговор, Григорий Романович? - поворачиваясь и теперь цепко вглядываясь в глаза Рейнера, произнес Кошкин.
- Собственно, даже не у меня… - помялся тот.
И оба они посмотрели на барышню Шелихову - она сидела на кожаном диванчике у стены, нервно теребила кружево на юбке и выглядела уже куда менее решительной.
Почувствовав на себе взгляд, она смешалась еще больше, но с силой сжала кулачки и выпалила на одном дыхании:
- Моя сестра сегодня днем стреляла в Гриневского. Он ранен… не очень тяжело. - И тотчас, так и не подняв глаз, добавила почти скороговоркой, будто боясь, что ее не станут слушать: - Но поймите… Светлана столько перенесла - она не в себе. Она не со зла в него стреляла. Я видела, с каким ужасом она смотрела на то, что натворила, она сама насмерть была напугана этим. И я поклясться готова, что и Павла Владимировича, и Леона она убила не со зла!… Она не хотела этого, поймите…
И теперь только подняла на Кошкина молящий взгляд.
Он ответил не сразу - внимательно вглядывался в ее лицо и пытался понять - что это было? Шелихова обвиняет свою сестру в обоих убийствах? Вот так, ничуть не смущаясь и при всех? И в то же время пытается убедить, что «она не со зла», и даже глаза ее увлажнили - от избытка чувств, должно быть. Ей-Богу, Кошкин сейчас скорее бы заподозрил, что это Шелихова «не в себе», а не ее хитрая и расчетливая, как сам дьявол, сестра.
И еще Кошкин невольно поймал себя, что ищет, есть ли какая выгода Шелиховой от смерти Павла Раскатова?
- Это очень серьезные обвинения, - не сводя с нее изучающего взгляда, произнес, наконец, Кошкин. - Должно быть, они подкреплены не менее серьезными доказательствами?
- Доказательствами? - переспросила та.
Барышня Шелихова утирала сейчас свои выступившие слезы, пользуясь платком, поданным ей Рейнером.
- Да, хоть что-то, кроме ваших слов, подтверждает, что ваша сестра и впрямь стреляла хотя бы в Гриневского, не говоря уже об убитых?
Кошкину казалось, что эту фразу он произнес вполне деликатно, однако на измученном лице Шелиховой за несколько секунд отразилась целая гамма чувств: от непонимания до изумления и, наконец, до прямо-таки неподобающей для девицы злости. Вот теперь решительности в ее словах и жестах было хоть отбавляй:
- Вы что же - мне не верите? - звенящим от возмущения голосом спросила она. - Какие еще вам нужны доказательства, если у Гриневского прострелена рука, и он всю спальню залил кровью, а Светлана в своих собственных руках держала револьвер! Тот самый, из которого убиты ее муж и Леон - я уверена! Впрочем… - она вдруг хохотнула, и смешок этот уж точно был похож на смех нездорового человека, - впрочем… Гриневский наверняка станет говорить, что он сам прострелил себе руку. Нечаянно! И от револьвера она наверняка избавилась! Да и слуги, конечно же, не слышали никакого выстрела - мне все почудилось, померещилось! Как обычно…
К концу этой речи стало понятно, что у Шелиховой настоящая истерика - Рейнер пытался ее утихомирить, но та, с ненавистью выкрикивая слова, не обращала на него внимания. А закончив - бросилась вон и кабинета, оглушительно хлопнув дверью.
Зато после ее ухода в кабинете стало так тихо, что Кошкин слышал, как звенят посудой на кухне. Рейнер, явно испытывая огромную неловкость за поведение своей знакомой, попытался ее оправдать:
- Прошу вас, простите Надежду Дмитриевну, - сказал он, - столько на нее навалилось. Но вы не должны считать, что она все это выдумала: Надежда Дмитриевна несколько мнительна, да… но она любит сестру и не стала бы говорить, не имея оснований.
- Н-да, любит… - скептически отозвался Кошкин.
Этой истерикой он был не очень-то впечатлен - видел он истерики и позабористей. А уж вдоволь пообщавшись с людьми актерской профессии, отлично знал, что женщины - существа настолько коварные и изощренные, что разыграть подобную сцену им ничего не стоит. Были б зрители.
Тем более, пока Шелихова выкрикивала свои обвинения, он как раз думал о том, насколько велико состояние покойного графа Раскатова? Ведь состояние это, судя по всему, теперь переходит к его вдове, а если вдову устранить, отправив ее, скажем, на каторгу или даже в сумасшедший дом, то… наверняка все получит ее сестра.
- …кроме того… - Рейнер кашлянул, и это заставило Кошкина вновь обратить на него внимание, - я никак не могу умолчать о своей находке, поглядите.
Кошкин нахмурился, потому как в руке Рейнера, подвешенный на цепочке, качался кулон в виде шарика. Украшение явно женское.
- Где вы это взяли?
- Нашел сегодня днем, у озера. - Рейнер хоть и с некоторой заминкой, но опустил украшение в бумажный конверт, спешно вынутый Кошкиным. И совсем нерешительно добавил: - Надежда Дмитриевна утверждает, что это принадлежит ее сестре.
Было заметно, что Рейнер долго сомневался, прежде чем сказать это.
***
Визит к Рейнерам продлился не более часа, после же Девятов остался для более обстоятельного допроса художника - с глазу на глаз и без его жены, а Кошкин, снова поборов желание навестить Раскатову, отправился к Гриневским. Нужно было убедиться хотя бы, что сестрица графини не выдумала эту историю целиком, и Гриневский действительно ранен. Кроме того, Кошкину очень уж не терпелось поглядеть на этого Гриневского и понять - какого японского городового он делал в ее спальне?!…
Кошкин не был против, что Григорий Рейнер увязался с ним. Разумеется, он не полностью доверял младшему брату художника, не собирался делиться с ним соображениями и даже - чего уж скрывать - все еще держал в подозреваемых. Но рассудил, что Рейнер, хорошо знающий здешние места и людей, может быть полезен. Так и вышло.
Усадьба хозяев а, точнее, хозяйки Горок находилась в пяти минутах езды от дачи Рейнеров. Просторное каменное двухэтажное здание - без архитектурных излишеств, как дача Раскатовой, но и не «фермерский домик», вроде пристанища Рейнеров. Вокруг разбит садик с теплицами, и садовник как раз поливал что-то, Да и вообще участок казался довольно обжитым, так как, Кошкин знал, Гриневские жили здесь круглый год, а городскую квартиру, кажется, вовсе отдали в распоряжение родственникам.
В тени ветвистой яблони были подвешены скрипучие качели, на которых сидели две девочки лет семи-восьми - почти одного роста и с огненно-рыжими волосами, настырно выбивающимися из под шляпок. Должно быть, господские дети. Девочки сидели, склонившись над книгами, но глаза их, живые и любопытные, внимательно следили за Кошкиным. Уже тогда он почувствовал себя неуютно…
- Вы несколько не вовремя, господин Кошкин. Мой муж болен и едва ли сможет сейчас ответить на ваши вопросы.
Алевтина Денисовна, хозяйка, сноровисто убирала в несессер медицинские принадлежности - в гостиной остро пахло спиртом и лекарствами. Это была очень худая, высокая женщина - не столько строгая, сколько собранная. Держалась она с необыкновенной уверенностью, голос ее звучал спокойно, ровно, и интонации его не предполагали, что кто-то может ей возразить.
И Кошкин, который шел сюда полный решимости, покорно кивнул, согласившись, что и правда может зайти позже… вот тут-то и вмешался Рейнер:
- Алина, я даю вам слово, что Степан Егорович много времени не отнимет, поймите, это ведь очень важно.
Рейнер не улыбался ей, но смотрел столь располагающе и участливо, что Гриневская тотчас смягчилась. Насколько могла смягчиться эта женщина, по крайней мере:
- Я лишь предупредила, что едва ли мой муж сумеет сказать что-то дельное сейчас. А впрочем, если вам угодно…
Кошкин уже подумал, что Гриневская, как и Ольга Рейнер, останется, чтобы вместо мужа отвечать на вопросы, но та неожиданно проявила деликатность:
- Я распоряжусь, чтобы принесли чаю, - она улыбнулась почти приветливо и, не взглянув на мужа, вышла вон.
Рейнер, догадавшись, что теперь его присутствие будет только мешать, извинился и покинул комнату через другую дверь - в сад.
Сергей Гриневский остался с Кошкиным наедине. Если не считать двух болонок хозяйки, которые, будто что-то понимали, тотчас заняли ее кресло, и мордочки их любопытно вытянулись в сторону Кошкина. Прямо таки чувствовалось, как Гриневский жалеет, что его жена ушла: выглядел он очень настороженным, смотрел на Кошкина исподлобья и, кажется, заранее его ненавидел. Хотя Кошкин, к удивлению своему, обнаружил, что отвечает ему тем же…
Он не сомневался теперь, что этот смазливый хлыщ - любовник Раскатовой. А вот в том, что он и правда ранен - сомневался. Гриневский сидел одетым в свободный шлафрок [13], так что никаких бинтов на нем заметно не было. Но правая рука его и весела безвольной плетью, цвет лица ужасал чудовищной бледностью, а на лбу крупными каплями выступила испарина. Однако Кошкин все же не слишком доверял такого рода признакам, потому как знал - при большом желании их можно и разыграть.
Зачем? Это уже другой вопрос… Успев оглядеться в гостиной, Кошкин не заметил особенной роскоши, к которой так склонны аристократы. К тому же Кошкин смутно догадывался, что дворяне не от большого достатка пускают в свои родовые гнезда дачников. Гриневские были небогаты. Кошкин не знал наверняка, но пока что все указывало на это.
Зато их подруга детства, графиня Раскатова, жила припеваючи, ни в чем себе не отказывая. А уж теперь, после смерти супруга, она и вовсе станет наследницей огромного состояния. Гриневским, казалось бы, от этого никакого прока… однако, случись что-то и с нею - кто станет наследовать Раскатовой? Вероятно, сестра. Младшая, семнадцатилетняя сестра, которая деньгами своими распоряжаться не сможет еще несколько лет, а значит, ей нужен опекун. И разве можно выдумать лучших опекунов, чем верные друзья?
Однако Гриневский бледнел все больше, и не верить в существование его раны становилось труднее…
- Вам бы за доктором послать - вы явно нездоровы, - сказал Кошкин прохладно, не особенно усердствуя, чтобы изображать участливость.
Тот ответил быстро и резко:
- Уже послали. У вас ко мне дело? Спрашивайте!
- Дело подождет - я же вижу, вам нехорошо. Что у вас с рукой?
- Царапина, - Гриневский метнул в него раздраженный взгляд. - Ничего особенного.
Кошкин, прищурившись, внимательно глядел в его лицо и сделал попытку подойти:
- Позвольте мне осмотреть вашу рану - я знаком с медициной и мог бы…
- Нет! - Гриневский дернулся, пытаясь защитить руку. - Благодарствую, но не стоит. Рану уже осмотрела жена - остальное сделает доктор.
Надо сказать, что поведение Гриневского совсем не вязалось с версией Кошкина: вместо того, чтобы сетовать, что графиня де совсем выжила из ума и едва не убила его, Гриневский даже наличие пулевого ранения собирался отрицать - и это злило Кошкин еще больше.
- У вас там не царапина, - сказал тогда он, не сводя цепкого взгляда с глаз Гриневского. - В вас стреляли. И если я допрошу вашего доктора - а я непременно это сделаю - он все подтвердит. Кто в вас стрелял, говорите!
В глазах Гриневского разрасталась паника. Стоило чуть поднажать, и он обязательно сказал бы правду, но - дверь за спиной Кошкина скрипнула.
- Чай принесут сию минуту, - раздался громкий и преувеличенно бодрый голос хозяйки дома.
Кошкин перевел на нее взгляд, и ему хватило секунды, чтобы понять - все это время она стояла возле двери и слушала их разговор. Оставалось лишь гадать - слышала она его целиком или частично? Но, кажется, она вовсе не заинтересована, чтобы ее супруг говорил правду.
И еще он начал понимать, что Гриневская - очень умная женщина. Такая не может быть настолько слепа и глуха, чтобы не замечать похождений супруга у себя под носом. Значит, о связи его с Раскатовой знала, значит, Раскатову всей душой ненавидела. И вполне может статься, что этот чудовищный план - заполучить наследство графини - исходил от нее, а не от ее мужа.
Гриневская же теперь выглядела куда приветливей, чем в начале их визита: она располагающе улыбалась и спокойным уверенным взглядом победительницы следила за движениями Кошкина. Пальцы ее с длинными острыми ногтями теребили загривок одной из болонок.
Вернулся и Рейнер, молчаливой тенью встав у стены.
- Присядьте пока, господа, - продолжила Гриневская, - рассказывайте скорее, что стряслось, и по какому поводу вам так нужен Сергей Андреевич?
Кошкин, дабы поддержать ее, и сам тотчас улыбнулся - насколько мог радушно.
- Мне нужен не только Сергей Андреевич, но и вы, сударыня. - Он выдержал паузу. - Я ведь так и не нашел времени опросить вас в связи с гибелью господина графа и молодого князя Боровского. Вы ближайшие соседи графини - быть может, вы что-то видели, слышали… о чем-то догадываетесь?
Гриневская сделала вид, что задумалась, а после со вздохом и горечью покачала головой:
- Сожалею, но графа я почти что не знала, как и молодого князя. Быть может, ты с ними был знаком лучше, Серж? - со всем вниманием обратилась она к мужу.
Но тот лишь торопливо затряс головой:
- Нет. Я тоже их не знал.
- И ничего странного той ночью, вы, должно быть, не заметили… - уже не надеясь на чудо, утвердительно сказал Кошкин.
- Сожалею, - подтвердила Гриневская, - мы и правда ничем не можем помочь.
Кошкин кивнул. Он не понимал причины, но догадывался, что Гриневские ему правды не скажут, если б и знали. И подумал, что перед Надеждой Дмитриевной ему следует непременно извиниться, поскольку она, кажется, единственная в этих проклятых Горках, кто не лжет.
- Если позволите, последний вопрос… - сказал он, - не подумайте Бога ради, что вопрос с подвохом, и у меня имеются подозрения, но я обязан спросить: есть ли в доме оружие?
- Есть, - не моргнув глазом, отозвалась Гриневская. Кошкина насторожило, как быстро и просто она это сказала. - Разумеется, есть, хотя, признаюсь, лучше б его не было… - она посмотрела на супруга, - Сергей Андреевич чистил его сегодня утром и был так неловок, что… словом, он случайно прострелил себе руку.
Подобного объяснения Кошкин ожидал, так что снова не удивился - только все кивал участливо, словно китайский болванчик.
- Какая неприятность… - посочувствовал он. - Пулю следует как можно скорее вынуть, иначе начнется заражение.
- Пуля, к счастью, прошла навылет. Но за доктором, разумеется, все равно послали - ждем его с самого утра.
Но Кошкин уцепился за первую часть ее фразы:
- Прошла навылет? Так… где же она? Вы сохранили пулю?
- Кажется… - она с тревогой взглянула на мужа, - мы ее выбросили. Верно, Серж? Досадно, но мы не подумали, что это заинтересует полицию.
Гриневская и правда всем видом изображала раскаяние. Кошкин же, отлично понимая, что она лжет, вынужден был подыгрывать:
- Да, досадно… Могу я в таком случае взглянуть на оружие?
Ей-Богу, он бы не удивился, если б Гриневская сказала, что и револьвер они выбросили буквально только что. Даже, если б сказала, что револьвер утащило чудовище со дна озера, о котором рассказывал Максимка, - тоже б не удивился.
Однако Алевтина Денисовна, не моргнув глазом, ответила:
- Конечно. Револьвер вон там, на кофейном столике. - И, улыбаясь, указала направление рукой, заставляя его обернуться.
А Кошкин вновь порадовался, что взял с собою Рейнера. Поскольку уже всерьез опасался, что, стоит ему повернуться спиной - эта благородная чета оприходует его бронзовым подсвечником, после чего его хладный труп отыщут все в том же озере с непроизносимым названием. Гриневские не собирались говорить правду, и план, как запутать следствие, разработали давно и детально. Кажется, покрывать Раскатову они собирались до последнего.
- Так это ваш револьвер, правильно я понимаю, Сергей Андреевич? - спросил Кошкин, поднимая глаза на раненого.
- Разумеется, мой, чей же еще! - нервно отозвался тот.
На кофейном столике подле дивана было расстелена тряпица, а на ней - простой револьвер системы Смит-Вессон образца 1871 года с деревянной рукояткой. Один из самых популярных в России. Револьвер был полностью собранным, но рядом стояла емкость со свиным салом и несколько ершиков, в этом сале перепачканных. Да и на тряпице были следы пороха и того, что оружие и впрямь разбирали.
И не подкопаешься…
Кошкин, не обращая теперь внимания на хозяев, тщательно осмотрел револьвер, который явно знавал лучшие дни - был исцарапан сверх меры и хорошенько побит. За ним вряд ли хоть сколько-нибудь следили последние лет десять, а вот сегодня, так кстати, решили почистить? Хотя рукоять была вполне удобной и приспособленной… скажем так, для работы. И все-таки непохоже, чтобы таким револьвером пользовался напыщенный индюк-аристократ, вроде Гриневского.
А разъемная рамка [14] заедала - очень сильно заедала. Возле самого разъема Кошкин углядел на металле царапину, совсем свежую, сделанную наверняка маникюрными ножницами или другим дамским приспособлением - в истеричной попытке срочно разобрать револьвер. Кошкину и самому пришлось немало поусердствовать, чтобы открыть его и заглянуть, наконец, в барабан. Это был стандартный Смит-Вессон на шесть патронов, но, что любопытно, заряжен он был всего одной пулей. Точнее гильзой от нее, потому что пуля побывала в плече Гриневского, а потом была выброшена его заботливой супругой.
- Хм, любопытно… - вслух произнес Кошкин и вновь поднял взгляд на хозяина дома, - да вы счастливчик, Сергей Андреевич. Револьвер был заряжен единственным патроном, и именно им вас угораздило пораниться.
Гриневский смотрел на него из-под сведенных бровей, тяжело дышал, а ноздри его подрагивали. Хоть он так и не произнес ни слова, в уме, должно быть, адресовал следователю все бранные слова, которые знал. А Кошкин даже позволил себе изогнуть губы в легкой усмешке:
«Злится, - подумал он. - Ну, пускай побесится, авось в гневе и ляпнет чего лишнего и для меня полезного».
Быть может, Гриневский и правда «ляпнул» бы что-то - если б не его супруга:
- Сергею Андреевичу просто не повезло, - посетовала она, как ни в чем не бывало, - с каждым может случиться. Один-единственный патрон - а поди ж ты…
Вежливо улыбнувшись хозяйке дома, Кошкин снова вернулся к револьверу. Больше, однако, ничего любопытно он на нем не увидел - хотя непременно собирался вернуться к осмотру позже. Но теперь его внимание привлекла сама столешница, на которой лежал револьвер: Кошкин разглядел на ней несколько бурых капель, очень похожих на кровь, и такие же капли дорожкой шли по паркету от стола к дивану, где полулежал теперь Гриневский.
Вот это уже было серьезней. В какой-то момент Кошкин и вовсе обругал себя, подумав, что, может, зря придирается к Гриневским - уж больно натурально все выглядело.
«Гриневский явно не производит впечатление умного человека… - снова бросил он взгляд на хозяина дома, - так, может, он и правда такой осёл, что едва не убил себя?»
Но уже в следующую секунду он взял себя в руки и твердо решил, что верить на слово не будет никому! Девятова с его волшебным несессером под рукой, увы, не оказалось, так что Кошкин принялся перочинным ножом соскребать с пола засохшую «кровь».
- Револьвер мне тоже придется забрать, вы не против? - сказал он вслух.
- Да, конечно… - нехотя позволил хозяин дома.
«Интересно, - подумал Кошкин, упаковывая оружие, - а понимают эти «верные друзья», что, ежели обнаружится, что графа и Боровского убили именно из этого револьвера, то к ним возникнет уйма вопросов?… - Он встретился с самоуверенным взглядом Алевтины Денисовны и решил для себя: - Н-да, понимают… Как понимают и то, что полиции в жизни не доказать, что револьвер тот самый. Не способна на такое даже самая современная наука. Им не выяснить даже, действительно ли кровь на полу принадлежит человеку, а, к примеру, не свинье, которую им подадут сегодня на ужин…»
Но улики Кошкин все равно собирал и упаковывал со всей тщательностью. Девятов (хоть Кошкин и называл его сгоряча идиотом) специалист, каких днем с огнем не сыскать. Если есть шанс установить, чья это кровь - то Девятов непременно это сделает.
- И самый последний вопрос… - Кошкин вынул из конверта кулон, найденный Рейнером, - Алевтина Денисовна, Сергей Андреевич, вы когда-либо видели это украшение?
- В первый раз вижу… хотя… - Гриневская прищурилась, даже коснулась шарика пальцами. - Нет, в первый раз.
- Да-да, я тоже никогда его не видел, - по-прежнему нервничая, согласился с ней супруг.
Кошкин, впрочем, другого ответа от них не ждал.
***
Рейнер еще прощался с хозяевами, когда Кошкин, стремительно покинув гостиную, подозвал к себе своих людей и отдал распоряжение:
- Хозяйка дома выбросила - очевидно, в мусор - пять стреляных гильз от револьвера. Возможно, среди них были и боевые патроны… Кто первым их найдет, лично от меня получить полтинник [15].
Он обвел взглядом троих подчиненных, прикидывая, выгорит ли дело. Все же сумма приличная: две пары офицерских сапог можно купить, еще и останется, на что в ресторане покутить. В былые времена он и сам ради таких денег не побрезговал бы в выгребной яме копаться. Да и копался, чего уж там - чаще бесплатно.
И на всякий случай добавил:
- Учтите, что маркировка патронов мне известна.
Последние слова даже не были ложью - как-никак, одна из гильз у него имелась.