Глава XXX

Пьесы Чехова Кошкин так и не увидел, успев лишь на финальный поклон артистов. Солировала снова Зоя Ясенева, раскрасневшаяся за волнительный вечер, а оттого еще более красивая, чем обычно. Судя по всему, сегодняшняя ее игра была выше всех похвал, потому как только при Кошкине ее вызывали на бис четыре раза. В пятый раз тоже звали, но она не пошла, потому как заметила его, любующегося ею из-за кулис. Задорно подмигнула в ответ и, подхватив пышный подол сценического наряда, Зоя направилась к Кошкину:

- Ох, Степан Егорыч, до чего ж чудесная премьера. А вас почему не было?

- Дела, Зоя Марковна, увы, - он с чувством поцеловал ее ручку.

- Дела государственной важности - все понимаю. Но учтите, вы много потеряли! Вы слышали, как они аплодировали? Зрители меня так любят, так любят, Степан Егорыч - это непередаваемое чувство! Ничего лучше на свете нет, смею вас заверить. А уж я-то много в жизни разных удовольствий перепробовала, - она стукнула его веером по плечу и жеманно рассмеялась, разом уничтожая волшебное свое очарование.

Кошкин натянуто улыбнулся вместо ответа.

- Ежели на премьеру опоздали, то хоть поедемте с нами на торжественный ужин: вся труппа будет, и реквизиторы во главе с вашей маменькой, и Варенька тоже приглашена. Ужин сам Всеволожский [38] дает - в «Тулоне» [39], между прочим, не в каком-то тухлом кабаке. Так едем? Позволю вам меня сопровождать.

Предложение, увы, не было заманчивым для Кошкина - явился он в театр по другой причине. И, разумеется, речи не могло идти, чтобы Варя появилась на мероприятии подобного рода.

- Простите, Зоя Марковна, - он снова натянуто улыбнулся, - я приехал лишь забрать матушку и Варю - дело в том, что мы приглашены на именины к Сусловым.

- На именины?… - Волшебство вокруг Зои растаяло окончательно, делая ее обыкновенной уставшей тридцатилетней женщиной. Но она попыталась и дальше выглядеть беспечной: - Соглашусь, Вареньке лучше бы проводить вечера у разных там Сусловых, чем в нашей компании. А вы, Степан Егорыч, коли у Сусловых-то соскучитесь - приезжайте, - она снова задорно подмигнула. - Адрес еще не забыли?

Кошкин ушел от вопроса, будто не расслышал - вместо этого снова припал к ее ручке:

- Приятного вечера, Зоя Марковна.

Матушка и Варя были вполне одеты для визита, Кошкин тоже успел облачиться во фрак, потому из театра тотчас поехали к Сусловым - и без того они сильно опаздывали. Все дорогу Варя, не переставая, щебетала - снова о сцене, разумеется. То с восторгом хвалила «Зоечкину» игру; то взахлеб рассказывала об этом театре в Москве, куда набирает учеников Немирович-Данченко, ее новый кумир; то начинала вдруг что-то петь на итальянском, заставляя Кошкина подтвердить, что у нее не просто сопрано, как она думала раньше, а драматический меццо-сопрано - а тот самый Немирович-Данченко сказал, будто это чрезвычайно редкий голос, особенно для девицы ее возраста и телосложения.

- …А еще Немирович-Данченко сказал, что из меня может кое-что получиться, ежели я буду усердствовать! - кокетливо заявила Варя и задрала нос. - Вот только я ж музыкой всерьез не занималась сроду, и у меня даже голос толком не поставлен - а училище, как-никак, в первую очередь музыкальное.

- Ты не переживай, Варенька, - неожиданно для Кошкина поддержала ее матушка, - голос - коли он есть - ставится за пару занятий, а Немирович-Данченко только с весны обучать начинает. Времени довольно.

- Так-то да, маменька, но я ведь всю жизнь хотела драматическою актрисою быть, а не в опере…

Кошкин, уже давно выкинув из головы собственные мысли, хмуро следил за их беседой и не мог поверить: это что же - матушка поддерживает безумную идею сестры?

Судя по всему, так и было.

- Матушка! - грубо оборвал он их щебет. - Мне казалось, хотя бы на вас я могу положиться. Не желаю больше слышать ни о театре, ни об этом преподавателе! Он, небось, всем молоденьким девицам такое говорит. Сколько ему лет? Женат?

- Степа, зачем ты так?! - всхлипнула Варя и беспомощно посмотрела на мать.

А та снова ее поддержала.

- Степушка, сынок, ты не прав, - мягко сказала она. - Немирович-Данченко человек весьма уважаемый и приличный. Он слушал Вареньку и сказал, что у нее талант. Более того: на днях Варенька дублировала актрису Семенову - мы ее увольнять станем за прогулы, я тебе рассказывала - так вот, аплодировали ей зрители куда больше, чем обычно самой Семеновой.

- На бис вызывали даже! - поддакнула Варя, еще на что-то надеясь.

А Кошкин, доведенный уже до крайности всеми событиями этого дня, неожиданно взбесился:

- Я ведь запрещал Варе даже ходить за кулисы! Мама, вы-то неужели мало в своей жизни на изнанку театра нагляделись? Поверить не могу, что вы такой судьбы ей хотите?!

Матушка, дождавшись, пока он прокричится, ответила весьма сдержанно - судя по всему, решение ее было обдуманным:

- Я хочу, чтоб Варенька свое место в жизни нашла и тем была счастлива. А вот ты для нее какой судьбы хочешь? Неужто думаешь, что у Сусловых ее когда-нибудь за ровню примут?

- Не примут, разумеется, если она будет вести себя так, что за нее в приличном обществе со стыда сгореть можно!

Кошкин хотел, было, аргументировать, чем именно Варя опозорилась у Сусловых - но так и не смог вспомнить ее промахов. В тот единственный вечер знакомства держалась она, пожалуй, ничуть не хуже его будущей невесты, разве что несколько поживее.

И все же смотрели хозяева на его сестру как на грязь - если вдруг вовсе удостаивали ее взглядом. Кажется, именно потому Кошкин чувствовал неловкость за нее…

- Варенька, останься в карете, - тихонько попросила мать, - нам со Степаном поговорить надобно.

Она была крайне недовольна им, да и, бросив взгляд на лицо Вари, Кошкин сам понял, что обидел сестру, ничем не провинившуюся ни в тот вечер, ни, тем более, сегодня. Варя молча глотала слезы и пыталась отвернуться.

Сойдя вслед за матерью на мостовую, в сумерки Петербурга, он уже ясно понимал, что не вполне прав и готов был повиниться перед матерью.

- Сейчас же вернешься и извинишься перед Варенькой! - велела она, не допуская с его стороны возражений.

- Хорошо, мама…

- И еще, Степа: хочешь ты или нет, но к весне мы с Варей уедем в Москву. Под моим приглядом ничего с нею не случится.

- Не позволю! - чувствуя, как бешенство вновь овладевает им, вскричал Кошкин. - В себе ли вы?! Мне и того хватает, матушка, что вы в театре служите, а если еще и Варя… это что же вы хотите, чтобы она кем-то вроде Зойки стала?

- Стёпушка, Стёпушка… - мать досадливо качала головой, - много ли месяцев прошло, как ты сам с Зоей гулял? А теперь стыдишь меня как поп на проповеди.

- Прекратите, матушка! Давно то было и былями поросло! Что ж мне теперь жениться на Зое, что ли?

- Ох, Стёпушка… - продолжала сокрушаться мать, - ученый ты у нас, университеты кончал, а как дурачком был, так и остался. Да женись ты на ком хочешь! Дашенька тебе и впрямь отличною женой будет: тиха и слова поперек не скажет, что б ты не творил. И для карьеры твоей опять же польза. Тем более что в обществе, в которое ты стремишься, так и принято: гулять с одними девицами, а жениться на других, на приличных. Только вот помни, сынок, что отец твой, царствие ему небесное, всю жизнь со мною прожил, с неприличною. И счастлив был! И когда у меня на руках умирал, то Господа благодарил, что я с ним была - я, а не какая-нибудь мамзель, которая ему карьеру помогла сделать!…

- Матушка… матушка, простите, я не то хотел сказать.

Мать, отвернувшись в переулок, вздрагивала плечами и плакала, а Кошкин, чувствуя себя хуже некуда, не знал теперь, как забрать назад сказанное.

- Не поедем мы с Варей к Сусловым, - зло утирая поданным платком слезы, уже спокойнее сказала та. - Не рады нам будут. А ты, сынок, женись на Дашеньке, не слушай меня. Она девушка хорошая. Ты только не обижай ее.

…Мама с Варей и впрямь уехали, забрав экипаж. Кошкин же, чертыхаясь и проклиная сегодняшний вечер, не без труда поймал извозчика и поехал таки на именины. Не ехать теперь нельзя. Как бы там ни было, но даже мать одобрила Дашеньку - глупо теперь от нее отказываться. Тем более что, раз они сами выслали приглашение, то вовсе не против видеть его зятем. Не приятного же собеседника в нем нашла вдовая генеральша?…

Что касается остального… да, отец тоже служил в полиции. Да, он был хорошим человеком, нажил уйму друзей, любил и был любим женою. Но умирал он мучительно - от шальной пули, в неком грязном казенном госпитале, вовсе не оставив жене и детям средств к существованию. Жалкой его пенсии никогда ни на что не хватало.

Кошкин любил отца, но всегда, с самого детства, был уверен, что тот неправильно прожил жизнь. Что уж сам-то Кошкин его ошибок точно не повторит.

***

Гостей у Сусловых было несколько больше, чем рассчитывал застать Кошкин. Он, разумеется, опоздал, снова сославшись на служебную занятость, поздравил именинника, десятилетнего сына генеральши Авдотьи Григорьевны, после чего его предоставили самому себе. Хотя, чем еще можно заняться на подобном вечере? Кошкин был полон решимости, потому следующие два часа ни на шаг не отходил от Дашеньки: танцевал с нею, ухаживал и пытался отыскать хоть какую-нибудь тему для беседы, которую она способна была подержать. Только спустя те два часа ему уж вовсе стало невмоготу вытягивать из Дашеньки слова… он все чаще начал отлучаться к столу с напитками. Вино показалось ему кислым, а шотландский виски - ничего, неплохо пошел. Кошкин даже сумел отвлечься, повеселел и лихо отплясал с Авдотьей Григорьевной задорную польку. Когда же танец окончился, Кошкин снова направился, было, за виски, но генеральша его придержала:

- Степан Егорыч, Дашенька в лоджию только что вышла, да накидку позабыла, - прикрываясь веером, сообщила она. - Вы пошли бы, отнесли.

Тот запнулся, обескураженный такой поспешностью, но все-таки кивнул. Право, сколько еще можно сюда ездить? Лучше покончить с этим поскорее. Он отдал официанту бокал, к которому так и не притронулся, вздохнул, собираясь с мыслями, и направился в лоджию.

Дашенька стояла спиной к нему, одетая в красивое нежно-голубое платье с открытыми плечами, а завитые темные локоны осторожно касались точеной ее шейки.

Кошкину пришлось даже зажмуриться, чтобы наваждение - будто перед ним Светлана - отошло прочь.

«Господи, ну отчего ей не быть хотя бы блондинкой?…» - В груди у него мучительно заныло, и виски здесь был бессилен.

Дашенька же, вероятно услышав шаги, обернулась, и, уж чего Кошкин никак не ожидал, глаза ее были заплаканными.

- Я… вам, должно быть, холодно, Дашенька, я принес вашу накидку.

- Благодарю, вы так добры…

Она наклонила голову, тайком утирая слезы. Кошкин хотел бы не спрашивать, да, наверное, это было бы неприлично:

- Отчего вы плачете?

- Просто ветер… соринка в глаз попала. Простите меня.

- Вам не за что извиняться. - Ей-Богу, лучше б ему пришлось жениться на самой генеральше - у той хоть не нужно выпытывать, отчего она плачет. - Дашенька, смею ли я просить вас уделить мне минуту времени?

- Да?…

Она с мольбою подняла на Кошкина свои заплаканные темные глаза. Такие темные и такие непохожие на глаза Светланы. Но и от осознания их непохожести Кошкину не становилось легче.

«Что она сейчас делает, интересно? Ч-ч-черт, и Гриневский ведь тоже вернулся в Горки! Должно быть, это он ее к кокаину и пристрастил…»

И вдруг, видя перед глазами лишь строгое лицо Светланы, Кошкин сбился, отвел взгляд и торопливо сказал неожиданно даже для самого себя:

- Позвольте мне отвести вас в бальную залу… ваша тетя волнуется.

Когда он набрался смелости в следующий раз взглянуть в ее глаза - в них уже была не мольба, а потушенный свет. Без сомнений она ждала от него вполне определенных слов.

Слов, которые, - Кошкин внезапно понял это, - он уж теперь не произнесет. Черт с нею, с этой карьерой, пропади она пропадом! Он возненавидит когда-нибудь эту несчастную Дашеньку, если женится на ней! Он сейчас-то с трудом ее терпит.

- Я понимаю вас, Степан Егорович, - она выдавила улыбку. - Скажите тете, что я сию минуту вернусь. Немного только побуду здесь.

У Кошкина уже был приготовлен запас вежливых оправданий, которые следовало говорить, прежде чем уехать внезапно (а именно это сделать сейчас он и собирался), но они были бы лишними. Пусть Дашенька и запугана настолько, что боится сказать слово, но, очевидно, что она девица понятливая, и сейчас тоже поняла все правильно…

Лишь стоя в прихожей, он торопливо нацарапал на листке пару извинительных слов для нее: просил прощения, клялся, что не хотел ее обидеть и желал всяческого счастья. Дай Бог, чтобы она и впрямь нашла кого-то достойного ее, кто смог бы защитить от тетки.

Но, уходя, Кошкин снова чувствовал себя последним ничтожеством: плакала где-то там, позади, несостоявшаяся невеста, а он, не прощаясь ни с кем, бежал из этого дома. И, главное, сам не понимал толком куда бежит. Уж не в Горки точно. Не к ней, которая сперва подарила надежду, а потом ее растоптала! Впрочем, о чем он: Светлана ровным счетом ничего ему не обещала. Томные взгляды, случайные прикосновения - и не на то пойдет практичная женщина, чтобы избежать тюрьмы.

«К черту все, - решил он. - Завтра же откажусь от дела: пускай Девятов ее арестовывает, он так этого хотел. И он-то всегда видел, что она из себя представляет!».

А на дворе стояла теперь глубокая ночь. Извозчика удалось сыскать с большим трудом, и Кошкин долго еще не мог решиться, какой адрес назвать. Если бы не давешний разговор с матерью, вероятно он поехал бы к Зое, она звала… Но он отправился домой, на Офицерскую.

Швейцар спал мертвецким сном на своем посту, а отперев квартиру, Кошкине сразу понял, что что-то не в порядке… Дверь была закрыта на один оборот, а не на два, как делал всегда он. Кошкин похолодел. Его давешний ночной кошмар: вернуться домой и обнаружить там засаду. Или еще чего похуже…

Машинально Кошкин расстегнул кобуру и отвел тугой курок нагана. Потом толкнул дверь, которая с протяжным скрипом уплыла, пуская в нутро квартиры полоску света. Кошкин еще немного постоял на пороге, вслушиваясь: все тихо - мертвенно тихо. Пока привыкший к темноте глаз не приметил вдруг шелохнувшуюся тень у входа в гостиную. Кошкин вынул наган и, направляя его на тень, сделал неслышный шаг на мягкий ковер в прихожей. Следовало бы спуститься вниз и растолкать швейцара, но не в этот раз.