Глава 10

Бека Прошла неделя с тех пор, как Сафия стала частью нашего дома. Всё это время она почти не покидала свою комнату, словно стены были её единственным щитом. Мы не торопили. Не дёргали. Она и так натянута, как струна. Чуть дунь – порвётся. На дворе стояла весна, но в доме уже пахло Рамаданом. Священный месяц. Пост. Время, когда душа очищается, а сердце вспоминает, ради чего всё. От рассвета до заката ни воды, ни крошки. Только молитва, терпение и внутренний диалог с собой и Всевышним. Сухур – предрассветный приём пищи. Ифтар – вечерний. Всё строго, но по любви. Я зашёл на кухню вечером, накануне поста. Свет был приглушённый, лампа над плитой горела тускло, но уютно. На столе уже стояли миски, запах кукурузной муки щекотал ноздри. Зумрат возилась у плиты, рукава закатаны, щеки в муке. – О, ты уже начала подготовку, – усмехнулся я, облокотившись о косяк. – А я как раз пришёл делать заказ. – Заказ? – фыркнула она, не оборачиваясь. – У нас что, ресторан? – Почти, – кивнул я. – Только у нас звёзд больше, чем у мишленовцев. – Ага. И звёзды будут у тебя в глазах, если не перестанешь болтать и не возьмёшься за дело. Я подошёл ближе, глянул в тесто – густое, ровное. Всё, как надо. – Сделаешь мне на сухур мои любимые лепёшки? С соусом. Из творога. И сметаны. Только не жалей сметану. – Ох, Бека… – тяжело вздохнула Зумрат. – Тебе не надоело? Каждое утро одно и то же. Лепёшки, творог, сметана. – Никогда не надоест! – отрезал я. – Потому что у нас самая вкусная сметана в округе. И творог. Это тебе не базарная бодяга. – Потому что ты коров кормишь лучше, чем свою семью? – Потому что у нас не хозяйство, а гордость. Корм – отборный. Вода – чистейшая. Зато творог – нежный, сметана – ложку держит. Не то что у соседа пониже – у него сметану не мажут, а льют. – У тебя и язык льётся, когда про сметану речь, – буркнула она и махнула рукой на холодильник. – Давай, раз уж такой гурман, поставь банку на стол сам. Я ухмыльнулся, потянулся к полке, и в этот момент мы оба замолчали. Что-то в воздухе поменялось. Не звук, не свет – ощущение. Дверь тихо скрипнула, и мы обернулись одновременно. В кухню вошла Сафия. В простом платье, платок наброшен небрежно. Без показного стыда, без страха. Смущение в лице было, но и решимость тоже. Глаза – ясные. Не затравленные. Настоящие. – Салам алейкум, – сказала она негромко. – Ва алейкум ассалам, – ответили мы почти одновременно. Я даже выпрямился, будто спину выровнял сам её голос. Она шагнула в кухню. Медленно, но уверенно. Сама. Никто её не звал. – Я… не хочу сидеть в комнате в такой вечер, – тихо сказала она. – Можно я чем-нибудь помогу? Мы с Зумрат переглянулись. Та первой отозвалась: – Конечно, милая. У нас тут работы на всех хватит. Только тесто тебе не дам. Ты же с гипсом, потом всё на полу будет. Сафия улыбнулась и подошла ближе. Зумрат открыла шкаф и поставила перед ней пучок зелени. – Вот, начни с этого. Зелень надо промыть, обсушить и мелко порезать. Это легко, даже одной рукой справишься. Я посмотрел на Сафию. На то, как она подошла к раковине, как осторожно взяла укроп, как действовала аккуратно, бережно. Видно было, что в этой кухне она будто делает первые шаги. Но делает. – Уверен, ты никогда не ела таких вкусных кукурузных лепёшек с соусом, как готовит Зумрат, – сказал я, наклоняясь ближе. – Это не просто еда. Это легенда нашего дома. Сафия улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Но на секунду в этой улыбке мелькнула она настоящая – живая, тёплая. Та, которая, возможно, была до всего этого ада. – Тогда научите меня, – сказала она. – Я тоже хочу уметь так. Зумрат поставила рядом с ней деревянную дощечку и маленький нож. Всё продумала: удобно, безопасно. – Вот с этого и начнём. Я смотрел, как Сафия режет зелень. Одной рукой, неловко, медленно, но с сосредоточенностью. Это не просто помощь. Это возвращение к жизни. Она впервые не пряталась. Она вышла. Сама. Не по приказу. Не по нужде. Просто – вышла. А это значит, что она начала верить. Не нам. Не мне. Себе. А это – самое важное. Сафия Я проснулась задолго до рассвета. Не потому что кто-то разбудил – сама. Глаза открылись резко, будто внутри был встроенный будильник. В комнате было темно, только где-то в коридоре тускло светил ночник. Я лежала, прислушивалась: тишина. Ни шагов, ни голосов. Сердце билось быстро. Я не знала, что именно меня подняло с постели – может, желание быть полезной. А может… просто страх снова быть бесполезной. Я тихо села, одной рукой придерживаясь за край кровати. Другая – в гипсе. Он мешал. Постоянно мешал. Вроде бы уже привыкла, но всё равно злилась на него – он напоминал о том, что случилось. О том, откуда я пришла. На полу было прохладно. Я надела носки, платок, поправила длинное платье, накинула кофту – не из-за холода, скорее, чтобы чувствовать себя собранной. Закрытой. Защищённой. Свет в кухне уже горел. Я остановилась у двери, выдохнула. Один раз. Второй. «Ты справишься», – сказала себе мысленно. Я не была гостьей. Не была пленницей. Я теперь… как бы ни звучало странно, хозяйка. Или почти. Я вошла на кухню. В воздухе висел густой запах жареной кукурузной муки. Сковорода шипела – Зумрат стояла у плиты и переворачивала лепёшки. Сбоку уже лежала стопка готовых, обёрнутая полотенцем, чтобы не остывали. Холодильник был приоткрыт: оттуда торчала миска с заготовками. Всё продумано заранее – тесто, соусы, нарезки. – Салам алейкум, – тихо сказала я, делая шаг внутрь. – Ва алейкум ассалам, – ответила она. Зумрат кивнула мне и указала подбородком на стол: – Там миска с яйцами. Почистишь? – Конечно, – кивнула я. Я подошла к столу. Миска с варёными яйцами уже стояла рядом с чайником. Я взяла одно, постучала о деревянную поверхность и начала аккуратно снимать скорлупу. Тонкую, сухую, как шелуха. Делала всё медленно, но ровно. Внутри было чувство, что я впервые делаю что-то полезное. Пусть мелочь – но своими руками. Своим участием. – Не переживай, – сказала Зумрат, не отрываясь от плиты. – Всё правильно делаешь. Я кивнула, не поднимая глаз. В её голосе было что-то материнское, спокойное. Как будто она уже решила, что я своя. Просто я ещё об этом не знала. Я закончила с яйцами, выложила их на блюдо рядом с зеленью, подготовленной с вечера. На столе уже стояли глубокие керамические чашки с тёплым соусом – сметана и творог. Всё было готово. Дверь кухни скрипнула, и в неё, зевая, как медведь, вошёл Бека. Волосы растрёпаны, глаза наполовину закрыты, на лице – непонимание, почему всё ещё ночь. – Никогда в жизни не видела человека, которому так трудно просыпаться, – фыркнула Зумрат, вытирая руки о фартук. – Хоть раз бы пришёл, как человек. Не как призрак без души. – Это у меня особенность организма, – пробурчал он, подойдя к столу. – Я только после первой лепёшки начинаю осознавать, как меня зовут. До этого – чистый автопилот. Я улыбнулась. Маленькой, почти незаметной улыбкой. Но он поймал мой взгляд. И тоже улыбнулся. По-настоящему, по-доброму. – Ну вот, теперь можно жить, – сказал он, усаживаясь на своё место. – Осталось дождаться, пока эти трое притопают. Как по команде, из коридора донёсся голос Джалила: – Мы слышим! И мы уже в пути! Через пару секунд в кухню зашли Алим, Джалил и Рашид. Алим – сосредоточенный, подтянутый, как будто не спал, а медитировал всю ночь. Джалил – с чашкой воды в руках, сонный, но уже с шуткой наготове. Рашид – нейтральный. – Кто-то тут говорил, что у него «организм особенный»? Бека, хватит прикрываться этим. Ты просто ленивый. – Я не ленивый, я энергосберегающий, – отрезал Бека. – И вообще, с таким хозяйством, как у меня, я имею право просыпаться тяжело. Алим только качнул головой, но ничего не сказал. Он уже наливал чай. Тишина в доме, утренняя, мягкая, наполнялась жизнью. Мы расселись. Все за одним столом. Я – между Зумрат и Джалилем. Всё было как в настоящей семье. Сухур. Лепёшки. Соус. Сметана. Чай. И никто не смотрел на меня как на чужую. Я – за этим столом. Среди них. И это было больше, чем просто трапеза. Это был первый утренний сухур в моей новой жизни. И я не была одна. Сафия На третий день поста тело будто сдало. Я старалась держаться. Не показывать, что тяжело, что кружится голова, что пальцы дрожат. Просто делать, как все. Улыбаться Зумрат, помогать, резать укроп одной рукой – и не стонать от того, что даже простое движение отдаётся в спине. Я не хотела быть обузой. Я уже слишком долго была просто «той девушкой». С чужой историей. С переломом. С тенью в глазах. Хотелось стать кем-то настоящим. Полноценным. Хоть немного. Сухур прошёл как всегда: быстро, в тишине. Тёплый чай, кукурузные лепёшки, сметанный соус. Я не сказала ни слова, но была рядом. С ними. Среди них. А потом все разошлись, и я осталась на кухне – прибрать, дособирать, подмести. Чуть позже мне вспомнилось, что наверху лежат чистые полотенца. Я пошла за ними. Тихо. Без спешки. Просто шаг за шагом по лестнице. Но на третьей ступеньке всё поплыло. Сначала ушёл звук. Потом свет. Потом подкосились ноги. Я успела только вцепиться в перила. И прошептать: «Не сейчас…» Но я не упала. Меня подхватили – резко, крепко. Кто-то держал меня за талию. Спина упёрлась в чью-то грудь. Запах – знакомый. Тёплый. – Ты что творишь? – голос был хриплым, как будто сорванным. Бека. Я попыталась выпрямиться, но он держал крепко. И сам весь был напряжён, как струна. – Ты в порядке? – его ладонь оказалась на моей щеке. – Сафия? Смотри на меня. Я подняла глаза. Он был рядом. Совсем рядом. И впервые за всё время я увидела его настоящим. Не шутником. Не дерзким парнем. Просто… встревоженным. – Ты в таком состоянии пост держишь? – он прищурился, но в голосе не было осуждения. Только злость на то, что случилось. – Ты еле стоишь на ногах! Кто тебе сказал, что ты обязана это делать? – Я… хотела, – прошептала я. – Я просто… – Хотела что? Упасть? Разбить себе голову? – он выдохнул, прижал меня крепче к себе. – Ты ослаблена. У тебя гипс. Организм не восстановился. Аллах даёт поблажку больным. Это не нарушение. Я отвела взгляд. Грудь сжалась от стыда. Я правда хотела быть как все. Хотела доказать, что я сильная. Что я справлюсь. – Я просто… не хотела казаться слабой. Или неблагодарной. Я думала… если буду держать пост, если всё делать как вы – может, стану ближе. Он ничего не ответил. Только крепче меня прижал, а потом аккуратно подхватил на руки. – Всё. Идём. Сейчас не до разговоров. Он унёс меня вниз, в гостиную, и только когда уложил на диван и укрыл пледом, сел рядом на край, задержал ладонь на моём плече и посмотрел в глаза. – Ты уже с нами. И не нужно ничего доказывать. Не надо ломать себя ради чужого мнения. Он посмотрел на меня мягко, но серьёзно. Я кивнула, будто поняла… хотя до конца всё равно не верила, что это правда. Что можно просто быть. Без страха. Без нужды всё время заслуживать. Он задержал взгляд, потом встал. – Я принесу тебе воды. И что-нибудь сладкое. – Мне не нужно, – прошептала я. – А мне нужно, – бросил он через плечо и вышел. Я осталась одна. Минуты тянулись тихо. Я лежала, укрытая пледом, как будто в коконе. За окном тускло рассветало, но дом ещё спал. Даже птицы не пели. Такая тишина, как будто весь мир решил подождать – пока я снова научусь дышать. Дверь открылась так же тихо, как и закрылась. Бека вошёл с кружкой в одной руке и чем-то завернутым в полотенце в другой. – Что это? – спросила я, приподнимаясь. – Горячий айран. С мёдом. И кусочек кукурузного пирога. Остался с вечера. Зумрат бы убила, если бы узнала, что я его разогрел. Но ты не скажешь, да? Я чуть улыбнулась. Совсем немного, но он заметил. – На, пей. Айран тёплый. Мёд придаст сил. Потом поешь понемногу. Не сразу. Он сел рядом, подал мне кружку. Я взяла её обеими руками – точнее, одной рукой, а второй поддержала с боку, как могла. Он молча поднёс полотенце ближе: – Пирог покушаешь, когда захочешь. Не спеши. Мы замолчали. Я пила маленькими глотками. Айран был чуть солоноватый, прохладный и сладкий одновременно. Необычный. Успокаивающий. – Спасибо, – прошептала я. Он повернул голову, чуть нахмурился. – За что? – За то, что… не накричал. И не стал говорить, что я слабая. Он усмехнулся – едва заметно, без насмешки. – А зачем кричать? Упал человек – надо поднять, а не добивать. Ты и так через слишком многое прошла. Теперь можешь просто быть. Никто здесь не ждёт от тебя подвига. Я опустила взгляд. Горло сжало. – Мне всё ещё страшно. Тут. Со всеми вами. Он помолчал, потом медленно кивнул. – Мне тоже, если честно. Я вообще не планировал жениться. Думал, доживу холостым. Но потом… увидел тебя. Тогда, в лесу. И понял: если уйду – никогда себе не прощу. Он отвёл взгляд, выдохнул. – Я не знаю, что у нас за брак, Сафия. Что будет дальше. И не тороплю тебя. Не жду, что ты сейчас бросишься ко мне с признаниями. Просто… будь. Живи. Восстановись. А дальше разберёмся. Он чуть придвинулся и положил руку рядом. Не касаясь меня. Просто рядом, чтобы я видела – он здесь. – Всё остальное подождёт. Пока просто побудь с нами. Этого уже достаточно. Я смотрела на его руку. Маленькое, простое движение – но от него вдруг стало теплее. Спокойнее. Я кивнула. Без слов. Он не улыбнулся, не прокомментировал. Просто встал, поправил плед, прикрыл за собой дверь. А я осталась лежать. И впервые за долгое время – не от страха. А потому что мне захотелось остаться. Именно здесь. С ними. С моей новой…семьей? Сафия Я сидела у окна, уткнувшись лбом в стекло. Снаружи сияло солнце, и всё выглядело так… спокойно. Тихий двор, стройные деревья, пасущиеся где-то вдали коровы. Воздух колыхался от тепла, и даже пыль, поднимаемая лёгким ветром, казалась мягкой и живой. Всё было так непохожим на ту жизнь, из которой я пришла. На страх. На боль. На постоянную тревогу. Я скучала по воздуху. По земле. По шагам босыми ногами по траве. Но выйти сама – не решалась. – Ты чего тут, как воробей в клетке? – услышала вдруг голос. Я вздрогнула и резко обернулась. Бека стоял в дверях, опираясь на косяк, руки в карманах, на лице – всё та же вечно ироничная ухмылка. – Я… просто смотрю. – На что? На деревья? Или на моих коров? – На всё, – выдохнула я. Он подошёл ближе, заглянул в окно. – Красиво, да? – Очень. – Хочешь прогуляться? Проветриться? Я замерла. – Сейчас?.. – А что, у тебя другой график? – усмехнулся он. – Пошли. Я покажу тебе, где что у нас. Ферма, двор, сараи. Только обещай, что не свалишься посреди прогулки. Мне, конечно, не сложно снова тебя ловить, но у меня спина не вечная. Я не удержалась и усмехнулась. Совсем чуть-чуть. – Я постараюсь держаться на ногах. Он кивнул, довольный: – Вот и отлично. Пошли. Он пошёл вперёд, но почти сразу остановился и обернулся: – Ну и где твой платок? На улицу с распущенными волосами не пойдёшь. Я смутилась, быстро поправила платок, который лежал на стуле, завязала наспех. – Ты умеешь его нормально завязывать? – буркнул он, подойдя. – Или каждый раз будет как в бою? – Это не бой… – Это караул, – хмыкнул он и, не дожидаясь моего разрешения, аккуратно поправил край, чуть подтянул узел, поправил ткань за ухом. Я замерла. Он был близко. Слишком. Пахло чем-то тёплым, солнечным, землёй и мужским потом. Но не неприятно. Слишком живо. Слишком рядом. Он отстранился, будто ничего не было. – Вот теперь сойдёт. Мы вышли во двор. Я прищурилась – после тени комнаты солнце било по глазам. Он шагал впереди, но не быстро. Ждал. Оглядывался. Мы прошли по узкой дорожке между домом и садом, потом вышли к загону. – Это мои. – Он махнул рукой на коров. – Видишь вон ту рыжую? Зовут Ракета. Потому что с первого дня как приехала – всё пыталась убежать. – Убежать? – Ага. Три раза ловили. Четвёртый – я сам её таскал за рога обратно. Упрямая, как и ты. Я фыркнула: – Почему я упрямая? – Потому что пост держишь с переломанной рукой и уползаешь из комнаты, чтобы с лестницы навернуться. Я закусила губу. Он посмотрел на меня и вдруг мягко сказал: – Это не упрёк. Просто… ты не обязана всё тянуть сама. Тут не та жизнь. Мы прошли дальше, к длинному деревянному сараю, откуда доносился запах сена. – Это склад. Там корм, инвентарь, всё по хозяйству. – Он открыл одну из дверей. – Хочешь зайти? – Нет… можно просто посмотреть отсюда. Он кивнул. – Как скажешь. Тут никто тебя никуда не тащит. Даже я. Я снова поймала его взгляд. Он смотрел спокойно. Без нажима. Просто был рядом. Дальше была небольшая огороженная территория с прудом. Вода блестела на солнце, у берега плавали утки. – Здесь люблю сидеть. Утром, когда никто не орёт. – Красиво, – прошептала я. – Ага. Только не садись – сыро. Он протянул мне руку, чтобы помочь обойти по узкой тропинке. Я замерла, глядя на его ладонь. А потом всё-таки вложила в неё свою. Он осторожно сжал мои пальцы, подхватил за талию, чтобы подстраховать, и повёл вперёд. Прикосновение к талии оказалось неожиданным. Я вздрогнула, он почувствовал – и замер. Мы оба стояли так, глядя друг на друга. Не долго. Но достаточно, чтобы что-то между нами чуть сдвинулось. Он отпустил первым. Спокойно. Без резких движений. – Осторожно тут. Камни. Мы прошли дальше, обогнув пруд. Я чувствовала, каким горячим становится лицо. Солнце? Или всё-таки не оно? Он начал говорить о хозяйстве. О тракторах. О том, как закупает зерно. Я слушала. Не всё понимала, но сама его интонация… была как музыка. Успокаивающая. Земная. Я никогда не видела мужчину в таком свете – не как властного, грозного, опасного. А как… просто человека. Своего. Мы вернулись к дому. Он пошёл впереди, потом остановился, обернулся: – Всё нормально? – Да. Просто непривычно. – Что именно? – Всё. Это. Ты. Он приподнял бровь: – Я? – Ты здесь… другой. Спокойный. Он хмыкнул: – Я вообще-то всегда такой. Просто не с каждым. – А со мной? – С тобой я тоже учусь. Тихо быть. Не спешить. Я замерла. Он подошёл ближе. Снова. Почти вплотную. Но не коснулся. – Ты хорошо держалась. Горжусь. Правда. Я сжала губы. Хотела сказать «спасибо», но не смогла. Только кивнула. – Пошли в дом. Я тебе покажу одну штуку. Только Зумрату не говори. Она меня убьёт. – Что? – Увидишь. Только если вкусно – скажешь честно. Если нет – молчи в тряпочку. Я чувствительный. Я рассмеялась. А он замер. Улыбка исчезла. Он просто смотрел. Тепло. И немного растерянно. – Ещё раз так засмейся, и я забуду, что мы договорились всё делать медленно. Я не знала, что ответить. И он не ждал. Просто пошёл вперёд. А я – за ним. Тихо. Спокойно. И впервые не пряталась от солнца.