Глава 38

Андрей

Утром я был на кладбище. Мне хотелось сказать многое, поделиться тем, что кипит внутри. Рассказать, как именно справляюсь и сколько ресурсов на это уходит. Наверное, мне тоже иногда хочется просто поговорить. Без сарказма, не нападая и не обороняясь. Хотя бы с мраморной плитой, раз иначе построить жизнь не получается.

Но впервые за все эти годы нужные слова никак не находились. Стоял и молчал, смотрел на высеченный на камне портрет, машинально перечитывал даты. В какой-то момент даже почувствовал себя глупо, находясь здесь в одиночестве под порывистым февральским ветром. Поднял воротник пальто, застегнул верхние пуговицы.

Время шло, пальцы рук и ног коченели, а успокоение все не приходило. Мало кто меня понимал в то время, но я действительно ее очень любил. Никогда не делал из своей жизни трагедию, ни с кем не обсуждал то, как долго болело. День за днем болело, не притупляясь ни работой, ни алкоголем, ни другими женщинами. Когда ее не стало, мне было проще обесценить свои чувства и делать вид, что ничего во мне не надломилось. Всем окружающим так тоже было проще. Родители вроде бы грустили, но в их глазах я видел облегчение и осознанно отдалился.

Я очень сильно ее любил. И, несмотря на все свои сомнения, в глубине души знал, что никогда ее не оставлю, не предам, не подведу. Женюсь один раз и до гробовой доски. Так, в общем-то, и получилось.

— Прощай, мой любимый человек, — говорю тихо. — Видишь сама, что происходит. Я больше не чувствую к тебе ни-че-го. Как считаешь, отболело? Мне кажется, я… больше не приеду. Нет, я ничего не забыл, но и погружаться в воспоминания специально не стану. Я знаю, что ты всегда была на моей стороне, но с недавнего времени мне этого недостаточно. Ты шутила, что я не умею влюбляться, мы слишком взрослые для этого, слишком прагматичные. Нахрен эту любовь. Нахрен глупости. Все, кроме работы, — нахрен. Наверное, это единственное, в чем ты ошибалась насчет меня. Никакой я не прагматик. Мне хочется заботы и тепла. Что бы я ни делал, как бы ни переубеждал себя.

Меня крайне сложно поразить. Все мои друзья вечно по кому-то сохли лет с пятнадцати, мне было ровно до двадцати трех лет, когда я встретил ее в кафе. Она обедала с дочкой, а я смотрел и думал — что хочу ее себе, гадал, почему нет кольца на пальце. В следующие годы я узнал, что значит ревновать, беситься, чувствовать.

Меня забавляет тот факт, что сегодня я отдаю себе полный отчет в том, что происходит. Схожу с ума, переживаю, злюсь с утра до ночи. Места себе не нахожу, как зверь в клетке. Я ужасно скучаю по рыжим Яблочкам. Я снова живу.

***

Тренировка изрядно затянулась, выхожу из зала последним около одиннадцати. Темно, освещение скудное, Базаров экономит. От напряжения ноги и руки слегка дрожат — выложился на двести процентов. Еще не обсох после душа, поэтому двигаюсь максимально быстро. Закидываю рюкзак на плечо, достаю ключи от машины и иду на парковку, подсвечивая себе телефоном.

— Андрей Евгеньевич? Можно вас на минуту? — вдруг останавливает знакомый голос. Тон приказной — заметно, что встреча не случайная. Я останавливаюсь и резко оборачиваюсь: надо же, Голубев не один — в компании трех приятелей. Убираю ключи и сотовый в карман и группируюсь, предполагая, что именно сейчас будет. Сглатываю, стреляя глазами по лицам, пытаясь запомнить группу поддержки на всякий случай.

— Владислав Сергеевич? Чем обязан?

— Ваш секретарь всю неделю утверждает, что вас нет на месте или вы слишком заняты. А на бокс время есть, как выяснилось.

— Вы могли бы позвонить мне на мобильный.

— Да, я уже поболтал с вашим автоответчиком. Неуловимый Андрей Осадчий.

Они меня окружают, бежать было бессмысленно с самого начала, сейчас и подавно. Голубев стоит чуть впереди.

— Так и чем обязан? — я бы скрестил руки на груди, но сейчас это опасно — могу не успеть прикрыть голову. Стараюсь держать всех четверых в поле зрения.

— Меня следак за яйца взял, на допрос притащили. Звоню своему юристу, он не берет трубку.

— Я не ваш юрист. Я банкротчик, Владислав Сергеевич, в этом вопросе я вам не помощник.

— Вы обещали, что мы отберем магазин и все будет хорошо, — рычит он.

— Про хорошо — вы додумали сами. Вы утверждали неоднократно, что на все готовы, лишь бы выиграть суд. Вы выиграли. Следак с допросом — необходимая цена.

— Ах ты тварь! — он хлопает губами, подбирая слова. — Ты сразу ей сочувствовал! Я понял еще на ринге. Сочувствовал этой рыжей суке!

Круг сужается, Голубев чувствует себя уверенным. Ощущение силы и физического превосходства его пьянит покруче алкоголя. Ассоциативный ряд мгновенно приводит меня к Лидии, и я сжимаю зубы.

Делаю шаг назад и упираюсь спиной в стену. Не скажу, что мне не страшно. Очень даже. Только бы не потерять сознание и не замерзнуть насмерть. Сжимаю кулаки. Вокруг никого, ночь, темно, холодно, а я легко одет. Организм мобилизуется мгновенно, былая дрожь и усталость исчезают, мышцы послушно напрягаются. Если ситуация выйдет из-под контроля, надо непременно выжить.

На этот раз он подготовился, привел подкрепление, мне остается лишь надеяться, что у них нет с собой ножей. Голубев делает еще шаг, свет падает на его искривленное яростью лицо, ему нужен козел отпущения. Виноватый. Я смотрю в его глаза и хищно улыбаюсь. Страх куда-то девается, его вытесняет другое чувство, которое редко бывает хорошим советчиком, но по силе с прочими — несопоставимо. Злость, рожденная жаждой мести.

— Андрей, слушай меня внимательно. Ты сейчас же едешь в свой офис и начинаешь работать над моим делом. Подключай друзей, партнеров, мне плевать. Но ты обязан меня вытащить. Иначе тебе конец во всех смыслах.

Я делаю шаг вперед и говорю:

— Да, я ей сочувствовал, но если уж быть до конца честным — все это время я ее трахал. И ей это очень нравилось. А ты скоро сядешь.

Его глаза расширяются. Не ожидал, да? Но моментом я насладиться не успеваю, Голубев кидается на меня и грубо толкает в грудь, сыплет матерными ругательствами. Получается устоять на ногах, и я делаю ответное движение, он отлетает. В следующую секунду на меня кидаются двое, удары сыпятся по плечам, спине, торсу, в какой-то момент им удается схватить меня за руки и придавить к забору. Третий стоит на стреме, Голубев подходит, смотрит на меня:

— Тебе конец, адвокат, — размахивается и ударяет в живот, следом по лицу.

Боль искривляет представление о времени, мне кажется, прошло по меньшей мере минут сорок, но в действительности бьют они меня недолго. Бить живого человека, да еще и с непривычки — тяжкий труд, быстро вызывающий усталость и нытье в мышцах. В конце я просто сижу у забора, вяло закрываясь руками, выплевывая кровь.

— Стоило оно того? Скажи, стоило?? — орет Голубев помимо прочего. Я киваю, раззадоривая его еще сильнее.

— Идем, Влад, он уже едва дышит. Остынь, мы шли просто напугать, а не убивать его, — тормозят Голубева приятели. Поначалу они меня держали, но быстро поняли, что их товарищ слетает с катушек, и отпустили, позволив осесть на корточки. Держат теперь его, смелого нашего.

— Это только начало, Осадчий! Я завтра же обо всем расскажу Базарову.

— Ты вообще в курсе, что тут повсюду камеры? — усмехаюсь, сплевывая.

В ответ отборный поток нецензурной брани.

— Влад, идем! Идем же, у меня семья, я не собираюсь светиться!

Некоторое время я все еще закрываю голову, вдруг передумают и вернутся? Соображаю медленно, мысли плавают. Пытаюсь отдышаться, пар изо рта обжигает заледеневшие пальцы, когда вытираю руками горячую кровь с лица, пересчитываю языком зубы, пытаюсь сфокусировать зрение на экране сотового. Холодно. Надо добраться до машины, но прежде…

Откидываю голову на забор, тяжело и часто дышу. Ну вот ты и попался, ублюдок. Не зря я всю неделю торчал здесь допоздна, провокация сработала. Теперь уже точно конец тебе.

Пишу смс секретарю: «Запиши меня утром к стоматологу на самое ближайшее время». Пальцы трясутся, но слушаются, это радует. Пытаюсь встать, дыхание рвется, легкие обжигает огнем, меня выворачивает наизнанку.

Нужно сделать еще один звонок, пока в сознании. Это важнее всего прочего. До завтра не подождет.

Выбираю из списка контактов «Базаров личный», гудки идут довольно долго, спит, что ли?

— Андрей, ты спятил? Половина двенадцатого.

— Игорь Вячеславович, я не знаю, насколько удобно сейчас звонить Журавлеву, но я не смогу утром представлять его в суде. Я отправлю помощницу, она умненькая.

— Почему? Какую еще помощницу?! Что случилось? Андрей, ты в порядке?

— Тот нокаут… — сознание снова и снова уплывает, я силой воли удерживаю его на месте. — Нокаут Голубеву. Я вам говорил, что он его воспринял слишком эмоционально.

— А я говорил, что он нормальный мужик, я за него ручаюсь. На проигрыш на ринге обижаются только идиоты.

— Он только что с друзьями избил меня возле вашего клуба. Двое держали, он бил. Можете посмотреть камеры… — я срываюсь на кашель, затем снова выравниваю дыхание.

— Он тебя избил? Моего человека? Возле моего клуба?! Это бред какой-то.

— Вчетвером.

Он молчит.

— Если скажете не вызывать ментов, я не буду. Он ведь ваш друг, — как давно мне хотелось озвучить эти слова.

— Друг?! Какой он мне теперь друг?! Я пустил этого человека к себе в дом, к себе в клуб, учил его боксу не для того, чтобы он… в неравном бою… наносил удары исподтишка.

— На него завели дело, я полагаю, он считает, я каким-то образом к этому причастен.

— Да мне плевать! Даже если ты его бабу трахаешь — он поступил как чмо! Ты знаешь мою позицию по этому поводу! Хочешь разборок — вызови на честный поединок и покажи, кто главный на ринге. Толпой… возле моего клуба… Это уму непостижимо! Значит так, Андрей, постарайся обойтись без полиции, я с ним разберусь сам.

— Как скажете, Игорь Вячеславович.

— И попробуй все же успеть завтра на заседание, еще одной задержки Журавлев не переживет. Мы каждый день теряем бешеные деньги, Андрей.

— Вы меня знаете, если идти смогу — я приду.

Он вздыхает:

— Мой золотой человек! Чуть не потеряли бесценный кадр! Дорогого друга! Это моя вина, я приставил к тебе неадекватного алкоголика. Думал, он отомстит своей бабе и успокоится. Говоришь, на него завели какое-то дело?

— Воровал.

— Это правда?

— Правда.

— Понял. Я сейчас же отправлю к тебе людей, Андрей. Держись… там.

— С Божьей помощью.

Кое-как мне удается все же встать на ноги и даже сделать несколько шагов, прежде чем ко мне подбегает тренер, который еще не успел покинуть клуб. Помогает опереться на плечо и ведет обратно в помещение. Базаров приезжает через час, его личный врач — немного раньше. Меня осматривают, зашивают рану над бровью, проверяют, нет ли переломов. Олигарх в это время смотрит запись, я знаю, что весь клуб утыкан камерами ночного видения.

Базаров подходит ко мне, по очереди рассматривает тыльную сторону ладоней — костяшки не сбиты.

— Меня держали, — отвечаю. — И лупили как грушу.

— Вот мразь, — говорит он так, словно выносит приговор.

Я мрачно смотрю на олигарха, еле сдерживая улыбку. Больше у Голубева нет влиятельных друзей и их денег, скорее, наоборот — влиятельные люди его презирают. Руководство в его компании пойдет против него, чтобы уберечь себя. На него повесят все грехи, протащат по всем кругам ада, после чего он сядет очень надолго.

Ублюдок решил, что может причинить ей вред. Посмотрим, как он поведет себя, оказавшись на ее месте. В ситуации, когда люди вокруг — намного сильнее и пользуются этим.

Сплевываю на пол. Еще одно дело закончено.