64

Утром стоит пошевелиться, как по телу быстро расползается боль: печёт кожу после плётки, саднит запястья и лодыжки после грубой верёвки… Шея вообще еле двигается… На фоне этого синяк под глазом кажется мелочью. Сумрачный свет сквозь жалюзи. Тишина. И я чувствую себя неожиданно спокойно. Нужно собраться и поехать в больницу. Поговорить с Дэном. Однако опять подступает страх. Что лучше сказать, как себя вести? Сейчас точно не стоит доставать его дурацкими расспросами вроде «Ты любишь меня или ту рыжую девушку?». Да наверняка всё это глупость, ему вообще никто не нужен, и так проблем хватает. Но как понять точно? Ненавижу неопределённость! Может, намекнуть: «Если хочешь, поживу у тебя»? Нет, поставлю его перед фактом: «Буду жить у тебя». Независимо от симпатий, сейчас нельзя оставлять его одного, нужно поддержать, показать, что мне не всё равно. Я должна доказать ему, что наша дружба для меня важнее всех прочих отношений, важнее симпатии к Сину. Конечно, Джанки будет ворчать, но ведь в глубине души всем приятно, когда о них заботятся? Сейчас ему нужна нормальная еда, может, лекарства, я буду следить за этим. Буду готовить завтрак. Нет, всё-таки лучше заказывать через доставку, а то с моими кулинарными способностями ещё отравлю ненароком. Следить, чтобы он ел, – это тоже забота. Спать буду в гостиной на диване. Син пусть пока живёт здесь. Хотя снова я тяну, выискивая шансы… Решено: скажу Сину, чтобы сам выбрал квартиру, а я дистанционно подпишу договор аренды. Жалко будет не видеть его. Я настолько привыкла, что он рядом, каждый день… А теперь даже не будет повода увидеться или хотя бы позвонить, услышать его голос. Впрочем, это к лучшему, я знаю, что это правильно. Какой смысл тянуть? Чем раньше откажусь от всякого общения, тем быстрее это пройдёт. Голос-в-голове шепчет: Попроси у него дисплей и скопируй тот рисунок. Было бы здорово. Да, там Рэд, ещё и с девушкой обнимается, но ведь он выглядит почти как Син. Даже это лучше, чем ничего. Я бы спрятала этот рисунок глубоко-глубоко, никто бы не нашёл, а перед сном открывала бы… Но это невозможно. Я не знаю, как скрыть следы копирования, а если Син заметит – это окончательно разрушит его доверие. Нельзя так рисковать. Может, взять какую-нибудь мелочь из вещей? Как будто она просто потерялась. Теперь тон Голоса-в-голове меняется, он холодно уточняет: Украсть? У того, кто тебе нравится? Это подло, а не романтично. Да, не очень. А прямо попросить у него какую-либо вещь не выйдет, я даже не могу придумать повода для этого. Значит, ничего у меня не останется на память. Ладно, хватит опять думать о Сине, когда есть более важные вещи. Пора собираться к Дэну. Одеваюсь, прикидывая, что бы ему купить. Очевидный вариант – шоколад. О, я на днях видела рекламу огромных шоколадных медведей, украшенных мармеладными лентами и марципановыми цветами. Если удастся затащить такого в палату, Джанки офигеет! На груди – место для надписи, можно указать, например, «Лучшему другу». Хотя нет, не стоит делать акцент на дружбе – вдруг он и правда меня любит. Лучше что-то нейтральное. «Выздоравливай скорее»? Но он и не болен, это просто случайность. «Я по тебе скучаю»? Ага, так скучаю, что даже не позвонила. Чёрт! А вдруг он всё-таки откажется со мной встречаться? Ладно, я заслужила это. Какой бы ни был сценарий – я его приму, сейчас у меня наконец-то есть для этого силы. Я справлюсь. Оглядываю себя в зеркале. Боги, тёмно-синяя полоса на шее выглядит ужасно! Нужно повязать платок. А синяк под глазом уже желтеет – удастся ли надёжно замазать косметикой? Или снова надеть очки? В соседней комнате раздаётся мелодия звонка. Но мой браслет здесь, на тумбочке… Из-за двери доносится голос Сина – отвечает на звонок. Ничего себе! Кто это может быть? Что-то, связанное с его подозрительной и потенциально опасной работой? Прислушиваюсь. Короткие неопределённые слова. Молчание. «Спасибо, что сообщили. Госпожа скоро будет». При чём здесь я? Тишина. Я замерла у шкафа, разглядывая белую дверь, гадая, что происходит. С той стороны – ни звука. Громкий стук в дверь – вместо стука моего сердца, аж вздрагиваю. Син ни разу не стучал в дверь спальни. Нервно дёрнув одежду, открываю. Син стоит на пороге. Не заходит внутрь, не тянет меня в гостиную. Просто стоит и смотрит мне в лицо. Облизывает губы. Я не выдерживаю: – Что? Берёт мою руку – его ладонь настолько тёплая, уютная, необходимая, что все мои нервные окончания устремляются в пальцы. Единственное, чего я хочу, – держать его за руку и смотреть в лицо. И чтобы он ничего не говорил. Хватит с меня проблем. Однако нет, Син всё же сглатывает и, запинаясь, выговаривает: – Лета, он умер. – Кто? Пауза. Но я действительно не понимаю. Кто мог умереть? Мой отец? Кто-то из дальних родственников? Однокурсников? Кто? – Дэн, – голос Сина звучит так, словно он сам не верит в свои слова. – Умер этой ночью. – Как это? – я совершенно не к месту улыбаюсь. – Он же в больнице. – Да. В больнице. Мотаю головой – с той же улыбкой. – Нет, подожди. Ты говорил, ему лучше. Ты звонил. И ему лучше. Я улыбаюсь и смотрю Сину в лицо – он должен ответить, что да, Дэну в самом деле лучше, мы успели, вызвали помощь, и теперь всё нормально… Но в какой именно момент всё пошло не так? Син делает шаг ближе и берёт меня за второе запястье. – Я сожалею. Я внимательно смотрю в его лицо. Жду. Сейчас он рассмеётся и скажет, что это шутка. Очень глупая, безумная, совершенно неуместная шутка. Но он не смеётся, наоборот, он абсурдно серьёзен – настолько, что я улыбаюсь ещё шире. Это так глупо: стоит тут передо мной и смотрит грустными глазами, будто мы разыгрываем сцену из какой-то драмы. Нет уж, я не буду в этом участвовать, что за чушь! Я смеюсь. И качаю головой. Говорю: «Нет». Повторяю – чтобы он точно услышал меня и прекратил этот спектакль. Повторяю. И смеюсь. Не могу остановиться. От смеха текут слёзы, и я уже не понимаю, смеюсь я или плачу. Вырываю руки, но Син не пускает – так вот почему он взял меня за руку, а я-то размечталась! От обиды дёргаю сильнее, это не помогает. Син перехватывает мои запястья одной рукой, а вторую подносит к моему лицу – и я впиваюсь зубами в его ладонь, вою, давясь смехом и рыданиями… Спустя какое-то время чувствую, что сил больше нет. Да и вообще внутри меня ничего не осталось. Я сижу у Сина на коленях, на моей кровати. Он вытирает мне лицо салфетками, тихо говорит: – Нужно съездить в морг на опознание. Подтвердить его личность. У него ведь нет чипа. Глядя на угол белой прикроватной тумбочки, я бессмысленно киваю и спрашиваю: – Ты поедешь со мной? Он гладит ладонью моё лицо, вытирая остатки слёз. – Конечно. Син несёт меня в прихожую, помогает одеться, за руку выводит из дома и усаживает в машину. Сил нет даже на то, чтобы перевести взгляд, и я просто смотрю вперёд, в одну точку. Большое здание. Идём ко входу. Внутри какие-то люди, голоса, яркий свет, белый кафель. Коридоры. В дверном стекле мелькает белёсое одуревшее лицо. Через пару секунд понимаю, что это моё отражение. Вниз по лестнице. Снова коридор. Блестящая металлическая табличка на двери: «МОРГ». Букет запахов: химическое, сладкое и ещё тошнотворное. Как будто кто-то умер и гниёт в химической лаборатории. Стол, накрытый полотном грязно-белого пластика. Заломы на пластике неаккуратные и кривые, и это раздражает – совсем не похоже на опрятный и геометрически ровный морг, который показывают в фильмах. Лицо Дэна – очень бледное. Взгляд сразу прилипает к синюшному шраму во всю щёку. Никогда раньше он так не выглядел. В этом ужасном мертвенно-белом свете всё кажется обескровленным. Неправильным. Этого просто не может быть. Мужской голос над ухом: – Вы подтверждаете, что это Данил Марек? Точно, мы здесь с определённой целью. Оглядываю неподвижное белое лицо. Одни черты заострились, другие, наоборот, расплылись – словно какой-то маньяк с абсурдным чувством юмора разобрал лицо Дэна на детали и снова собрал, не особенно заботясь о сходстве. А может, это муляж? Один из тех медицинских манекенов? Даже тусклые волосы кажутся ненастоящими. Мужчина в белой униформе смотрит на меня, и я склоняю голову, подтверждая своё трусливое, лживое, совершенно недопустимое согласие с тем фактом, что передо мной лежит труп Дэна. Разгибаться обратно шея не хочет, словно я заржавела в такой позе. Сотрудник морга возвращает пластиковую накидку на место, скрывая это ужасное лицо. Протягивает мне металлический планшет с листом бумаги и затёртой ручкой – расписаться. Странно, в нашей жизни столько технических новинок, а смерть допотопная. Расчерченный таблицей бланк. «Данил Марек… Двадцать один год… Без профессии… Родственников нет». Контактное лицо – я, однако указан номер Сина. Тогда, в квартире Дэна, Син назвал сотруднику экстренной помощи свой номер? Совершенно не помню. Множество цифр. Видимо, кодовые обозначения. Я было открываю рот, но в горле пересохло. Прокашливаюсь, и лёгкие снова наполняет этот мерзкий запах. Несколько секунд кажется, что не сдержусь, но затем тошнота всё же отступает. – Эти цифры. Что они значат? – Данные для отчётности. Подпись внизу поставьте… – Что здесь написано? Мужчина тянет планшет у меня из рук, но я держу крепко – пальцы болят от усилия. Он раздражённо вздыхает и со своего места заглядывает на страницу. – «Род смерти – анафилактический шок». Разные мелкие детали, визуальный осмотр… Ничего важного. Могу я, наконец, вернуться к работе? Ну уж нет, я не буду подписывать неведомо что! Но и сил настаивать нет. Поэтому я просто смотрю на мужчину, вцепившись в планшет. Будто живыми у меня остались только глаза и руки. Моё одуревшее сознание фиксирует, что в поле зрения, между мной и мужчиной, появилось что-то ещё. Это Син протянул руку. – Можно? Отпускаю планшет. Сину я могу доверять. Щёлкнув держателем, открепляет пачку бланков от планшета, листает. А я всё смотрю на недовольное лицо сотрудника морга – сейчас я настолько ничего не чувствую, что и его праведного гнева не боюсь. Просто смотрю. Пусть хоть лопнет от злости. Найдя расшифровки, Син сравнивает цифры с бланком Дэна. – «Место происшествия – покинутый или заброшенный дом»… «Острая пищевая аллергия»… «Астма»… Больше на автомате выговариваю: – У него нет астмы. Син добавляет: – Хотите сказать, что ваш пациент сбежал из больницы, рванул в брошенное здание и там наелся аллергенов до смерти? Сотрудник морга переводит на него утомлённый взгляд. – Проверять анамнез – не моя ответственность. – А чья? – Вы это серьёзно? Нет, если серьёзно… Можете подать запрос на проверку компетентности действий наших сотрудников – через полицию. Но учитывая, что он неблагонадёжный, а причина смерти очевидна, только зря потеряете время. Я смотрю на тело, накрытое пластиковым полотном. Вот так, значит? Чистая случайность, к тому же вне стен больницы, к которой не может быть претензий. Но вообще-то этот человек прав – какая теперь разница? Нет, можно устроить скандал, требовать выяснения обстоятельств… Но какая, к чёрту, разница, если Дэн – вот он? Лежит, неподвижный, посреди белых стен и тошнотворного запаха. И ничто теперь этого не изменит. Забираю у Сина бумаги, ставлю подпись на бланке и отдаю мужчине, который в ответ деловито кивает. Но тут в голову приходит мысль. Шагнув к столу, прикидываю, где под жёстким пластиковым полотном должна быть правая рука Дэна. Приподняв край пластика – не глядя, это слишком неловко, – забираюсь пальцами под него. Нащупываю – холодное и неестественно жёсткое. Замираю в страхе. Но это действительно рука – вот фаланги пальцев и ногти, – так что тяну её наружу. Как и ожидалось, она голая. Ничего нет. – Где его вещи? Одежда? – В морг тела поступают уже без личных вещей. – И где они? Сотрудник пожимает плечами. – Уничтожают. То есть ничего не осталось. Цепь, с которой он не расставался все эти годы, исчезла где-то в недрах мусоросжигательного завода или куда там отправляют вещи неблагонадёжной шпаны. Син подаёт голос: – Что будет с телом? – После подтверждения личности тела, не затребованные наследниками, – а у него нет ни родственников, ни жены, – также поступают на уничтожение. И до меня вдруг доходит. Не только цепи не осталось. Дэна мне тоже не отдадут. Никакой церемонии, красивого белого цветка на груди и прощальных речей, его сунут в печь вместе с десятком бездомных, словно мусор. – То есть… – я замолкаю из-за спазма в горле. Но сотрудник морга, очевидно, догадывается, о чём я хотела спросить. – Мы не имеем права отдать тело любому, кто захочет его взять. Ну вы сами подумайте… Давясь подступающими слезами, запинаюсь: – А я… могу… прийти?.. Он скептически качает головой. – Лучше не стоит. Это сугубо функциональный процесс, присутствие близких не предусмотрено. Кое-как сглотнув горький ком, делаю пару размеренных вдохов и как можно спокойнее говорю: – Выйдите, пожалуйста. – Вообще-то я работаю, – мужчина бросает взгляд на круглые часы на стене. Я смотрю на стол и тело, накрытое белым пластиком. Жду. Всё равно сил больше ни на что нет, только стоять и смотреть в одну точку. Сотрудник некоторое время молчит, но в итоге всё-таки выходит и даже закрывает за собой дверь. Для надёжности Син опирается на неё спиной, сложив руки на груди. Внутри шевелится чувство благодарности, но улыбнуться не получается, только смотрю – если повезёт, Син догадается, что я ценю его помощь. Решившись, отгибаю край белого пластика, тяну вниз, пока не показываются ключицы. Вроде нужно попрощаться, но не получается: как прощаться с Дэном, обращаясь к этому странному неподвижному телу? Они совсем разные. Это не он. Во всяком случае, не тот «он», с которым я хотела бы поговорить напоследок. Провожу пальцами по правой щеке – убедиться, что она настоящая, а не из пластика. Слишком холодная. Как Дэн может быть таким холодным и неподвижным? Это совсем не похоже на него. Как возможно, чтобы он превратился вот в это? Голос в моём сознании хрипло поправляет: «Вот в энто». Хочется кричать, трясти его за плечи, разбудить – как угодно. Ведь не может быть, чтобы живой человек – человек, который ещё недавно разговаривал, улыбался, обнимал меня, – вдруг превратился в какой-то… предмет. В бездушную вещь, не отличающуюся от стола, на котором лежит. Не выдержав, отдёргиваю взгляд от этого застывшего лица, тяну белое полотно, чтобы прикрыть его. Не могу так. Лучше возьму за руку – она, открытая, так и лежит на краю. Вот только стоит коснуться холодной – непристойно голой – кожи, как меня оставляют последние силы, и я сползаю на пол рядом со столом. Сижу, вцепившись в руку Дэна, сжимая жёсткие пальцы, надеясь, что он ответит… Но рука абсолютно неподвижна. Шершавая, словно обветренная кожа, мозолистые подушечки пальцев, некоторые суставы искривлены. Так непривычно видеть эту руку без шнуды, она совсем незнакомая. В резком свете ламп виден длинный шрам, идущий от запястья вниз, – побелевший от давности, со следами небрежных поперечных стежков. Он короче, чем на левой, не такой глубокий и уверенный, ведь Дэн правша. Да, я знала о них все эти годы. Видела в первый же вечер, потому что возле «Георгины» Дэн снял шнуды, пропитавшиеся кровью, и у меня дома он был без них. Ещё одно знание, которое я годами запихивала поглубже в темноту памяти. Делала вид, что его нет, – как будто это поможет. Веду подушечкой пальца по шраму, слегка выступающему над поверхностью кожи. Никаких эмоций, просто пустота внутри. И слёзы текут сами собой – словно они не мои. Единственное, что я чувствую, – руки Сина. Тёплые, живые. Они поднимают меня. Ведут. Сажают в такси. Дома снимают куртку. Тянут на кухню. Придвигают тарелку. Я жую яичницу и салат, вкуса которых не чувствую. Глядя в пустую тарелку, говорю: – Ты можешь побыть здесь немного? Голос Сина отвечает: – Конечно. Руки ведут в спальню, сажают на кровать и, судя по звуку, взбивают подушку. Укладывают меня, накрывают одеялом. Поймав одну из рук, я закрываю глаза и тяну её к себе, кладу на затылок. Не хочу, чтобы он уходил. Если и он уйдёт, что у меня останется? Син садится на кровать рядом, и от тёплого поглаживания его ладони я засыпаю почти сразу.