76

Не знаю, сколько прошло времени, потому что я круглосуточно или плакала – словно прорвало, – или спала, вымотанная этими рвущими изнутри рыданиями. Квартира превратилась в гибрид больничной палаты и пыточной. Из Сина получился хороший врач: не обращая внимания на моё жалобное хныканье, задаёт бесконечные вопросы и требует говорить правду – обо всём. Обсуждение мы решили начать с детства. Что я любила? Вспомнив о вишнёвом желе, удивилась, ведь когда-то это был любимый десерт, я готова была есть его три раза в день, а потом – как отрезало. Стоило подумать о желе – в голову почему-то пришёл щенок. У меня был щенок?.. Точно! Тётя подарила на день рождения. Однажды я пришла из школы, искала его и звала, облазала все углы, даже кое-как открыла тугую дверь подвала и, несмотря на страх перед крутой скрипучей лестницей, начала спускаться… Но в этот момент меня подловила кухарка. Сначала старалась отвлечь внимание, а потом сказала, что видела щенка во дворе, он мог убежать на улицу. Мы вместе пошли искать садовника, я просила его посмотреть по окрестностям, и он обещал, что сейчас же пойдёт. Однако щенок не нашёлся. Вечером пришёл отец, я рассказала ему, что Пуфик потерялся, нужно дать объявление… А он ответил, что Пуфик вовсе не потерялся, он его усыпил. И слуги об этом знали. Это было самое обидное – что они врали мне в глаза, делая вид, что ищут щенка, и обещая, что он вернётся. Как будто считали меня наивной дурой, которой можно скормить любую миленькую ложь! Но, словно этих эмоций мало, Син выдал мне старую фотографию отца – двадцать пять, почти как мне сейчас, улыбается, перспективный сотрудник – и велел сказать то, что я хотела сказать в тот момент. Сначала я просто уставилась на неё, не в силах что-либо выговорить. Потом хотела вскочить с дивана, но Син удержал. Затем повысила голос, доказывая, что всё это чушь и ничего я не хотела говорить. Он настаивал. Я сопротивлялась. В итоге, выкрикнув истеричное: «Ненавижу», – без всякого перехода разревелась. Успокоившись, принялась доказывать Сину, что вообще-то мой отец – хороший человек. Он борется с преступностью, организовал детский фонд, много жертвует на благотворительность… А ещё он всегда меня любил. Заботился. Покупал игрушки, водил в парк. Конечно, иногда у него было плохое настроение, проблемы на работе. Ну, срывался, с кем не бывает… Но иногда было очень здорово. Он рассказывал разные истории, и покупал виноградную газировку, и жвачку из автомата… Учил меня надувать пузыри, а у меня ничего не получалось. До сих пор не научилась. А он, несмотря на это, всё равно меня любил. На этом моменте я снова расплакалась. Потом ушла в ванную умыться. А когда, не ожидая подвоха, открыла дверь в гостиную, там оказался Син, который поднял меня на руки и понёс на кухню. Конечно, от неожиданности я начала брыкаться и требовать отпустить: у нас тут лечение, не стоит сбивать рабочий настрой, иначе, дав слабину, я не смогу продолжать. Но он ответил, что это такое экспериментальное лечение, мол, мне нужно привыкнуть к другому виду заботы – не связанному с ощущением боли. От удивления я даже прекратила вырываться и позволила ему усадить меня на барный стул. Однако когда он достал упаковку вишнёвого желе и, открыв, поднёс ложку к моему рту, я настолько застыла в изумлении, что вообще не могла понять, чего он хочет. Потянула руку к ложке, но Син отодвинул её и покачал головой. Я, хлопая глазами, подождала ещё. А он, наверное, поняв, что мне мозг закоротило, вдруг сказал: – Ложечку за Дэна? – и поднёс желе к моим губам. Я съела. Ощущение зависимости от чужой воли было ужасно некомфортное, но я вытерпела до конца упаковки. Раз уж это лечение. Правда, в процессе еды снова начала плакать. К этому моменту было уже не стыдно – и так глаза опухли, нос хлюпает, мои завывания Син уже слышал, осталось только добавить к ним вишнёвое желе, подтекающее из дрожащих губ, что уж терять. Так дальше и плакала, до полного опустошения. Про то, какая я жалкая и как мерзко всхлипываю срывающимся голосом – наверняка другие девушки даже плачут красиво, а у меня не получается, нос красный и на шее тоже красные пятна. Про дурацкого, глупого, милого щенка, которого успела полюбить, а он испарился, будто и не было. Про мечты стать успешным специалистом в том, что мне нравится, – это ещё в детстве, до того, как я разочаровалась в своих способностях. Про школьную надежду, что кто-нибудь влюбится в меня и пригласит на свидание в парк аттракционов, где можно держаться за руки, а в уединённом лабиринте – даже поцеловаться. Я выдумала целый сценарий этого дня: мы бы ели сахарную вату, а потом я бы предложила сфотографироваться, и он бы заметил, что у меня розовая вата на губах, и вытер бы… Какая глупость! Какая унизительная чушь, ведь я даже тогда знала, что этого не будет. Это настолько глупо и жалко, что вообще не хочется рассказывать, никому и никогда. Тем более, когда я сижу зарёванная с красным носом. Вместо этого со смаком рассказывала Сину, как ненавижу себя. И это как раз заслуженно, у меня даже есть логичное подтверждение – отношение семьи. Ведь родные любят безусловно, не за какие-то достижения, а просто так, потому что ты есть. Любят даже преступников и последних выродков, мол, «это же семья». И если я не заслужила любви от своей семьи – очевидно, я хуже даже таких людей. Мерзкая и неправильная настолько, что даже близкие чувствуют ко мне отвращение. Никто не сможет полюбить настолько ужасного человека. Вот это говорить было не стыдно. Это же правда. А про розовую вату – глупости, фантазии, не заслуживающие внимания. И если их вообще не упоминать, то Син не узнает и не потребует рассказывать. После всего этого вырубилась. Спала как убитая, просто выпала из реальности. Все эти дни я так и спала: то утром, то вечером, как придётся. Иногда, несмотря на усталость, заснуть не получалось, тогда звала Сина. Он садился ко мне на кровать и гладил уютно-тёплыми руками, хотя я знаю, что во всём этом не было ни капли романтики. Да я и не жду её больше. Понятно, что однажды он уйдёт, исчезнет из моей квартиры без предупреждения, потому что не захочет больше терпеть эту гнилую грязь, которая сочится из меня. Я бы и сама от неё сбежала, если бы могла. Странно: я плачу о давно случившемся, остро чувствуя эмоции, словно это происходит сейчас, но окружающее воспринимаю как сквозь анестезию. Например, мне почти всё равно, останется Син или уйдёт. Больше нет сил переживать об этом. Хотя кое-что я всё же чувствую: удивление каждый раз, когда просыпаюсь, выползаю в гостиную, растирая опухшее от слёз лицо, а Син – там, на кухне, готовит завтрак. После завтрака – опять слёзы. Вчера уже казалось, что больше внутри ничего нет, но Син всегда умудряется найти что-то ещё. Не знаю, что он там вычитывает по поводу методов терапии, мне остаётся только доверять: рассказываю всё подряд, все глупости вперемешку, отвечаю на вопросы, шепчу сквозь слёзы, бормочу, уткнувшись заложенным носом в его рубашку, а ещё вписываю эти бредовые идеи в какие-то таблицы, отмечаю на линии от нуля до ста процентов и даже рисую цветные пятна, отображающие мои эмоции, страхи и чёрт знает что ещё. Насколько я поняла, это ещё даже не лечение – не сращивание костей в правильном порядке, – а только ломание, вскрытие нарывов, всей этой «правды, которую скрывали слишком долго». Но среди всего этого я хотя бы не одна: когда плачу, Син обнимает меня, гладит по шее и плечам, говорит, что я молодец и скоро будет лучше. Хотя мне всё равно постоянно кажется, что я вот-вот умру – не смогу вместить все эти эмоции и просто взорвусь, разметав кровавые ошмётки по обоям. Вчера говорили про «Психушку», а вечером я созрела рассказать о портовом мужике из «Георгины». Про Джанки я уже много чего говорила. Ощущается ужасно: до этого я как могла избегала мыслей о нём, забивала чувства вглубь и притворялась перед собой, что Дэн просто на время куда-то ехал, – а теперь я словно расковыряла тупым ножом рану, которая только начала затягиваться. Даже кое-как язык повернулся рассказать о справке вместо аттестата – при этом было больно от каждого слова и так стыдно, словно я его унижаю. Но прогресс есть, я должна в это верить. Теперь я наконец-то осмелилась дойти до нашего знакомства. Вечер – самый неподходящий момент для этих воспоминаний! Днём, при свете, было бы ещё терпимо, а в вечерней темноте – слишком страшно. Я включила верхний свет, но стало ещё хуже, перед глазами живо встал тот вечер: как Дэн застопорился в коридоре, а я копалась на кухне, со всеми этими эмоциями, клокочущими внутри… Как будто я снова там, не прошло ни минуты. Навсегда застряла в том вечере. Но одновременно и во многих других, которые я не хочу помнить. Кое-как договорив – даже не всю правду, на всю не хватило сил, – я попросила Сина выйти прогуляться. Без задней мысли, честно. Однако, стоило ему уйти, я рванула на кухню. В своё оправдание скажу, что добрых пять минут стояла перед шкафчиком, гипнотизируя взглядом бутылку текилы, сопротивляясь, прикидывая варианты… Затем всё же сорвала крышку и принялась хлебать из горла, разом вспомнив все эти «удовольствия»: спазм горла от крепкого спиртового запаха, слёзы от него же, рвотные позывы, струйки текилы, щекотно сбегающие по подбородку, шее, между грудей… Мерзкое дно алкоголизма. Вернувшись, Син принялся поднимать меня с пола, где я изображала дохлую морскую звезду, воняющую спиртом. Я отбивалась, как зверь – ладно, очень пьяный зверь, – и кричала, чтобы он оставил меня в покое, что я больше не могу и пусть он позволит мне наконец-то сдохнуть. Однако в конце концов слёзы закончились, эмоции ушли, высушив меня досуха, а я осталась жива. Всё же поднялась с пола и поела. Позволила Сину отнести меня в спальню. С одной стороны, было стыдно, а с другой – приятно. Повиснуть безвольно на его руках. Полностью отдать контроль. Хорошо, наверное, быть роботом. Таким обычным, который ничего не чувствует, лишь подчиняется командам и никогда не сомневается в себе. Сегодня утром, пока я грелась в коконе одеяла и ждала действия анальгетика от головной боли, показалось, будто глубоко-глубоко внутри чувствую изменения. Смутные, неясно куда ведущие, но они наверняка должны быть к лучшему, ведь так? Хуже-то уже некуда. Это обязан быть поворот к хорошему. Тот самый шанс на другую жизнь. Поэтому, когда обезболивающее подействовало, я сама подошла к Сину, извинилась за вчерашнюю сцену и сказала, что хочу продолжить. Сегодня плакать уже надоело, я начала злиться – на всех, на всю свою жизнь, на мир в целом, а больше всего на себя. С отвращением перечислила всё, что ненавижу в себе. То есть вообще всё. Шагала вокруг дивана, где сидел Син, и обозлённо выдавала пункты один за другим. В финале вновь сделала вывод, что любить подобную гадость никто не будет – ни родные, ни кто-либо другой. Да, я знаю, что повторяюсь. Потом захотелось наорать на Сина – за то, что он тоже меня не любит, – но сдержалась. Нельзя лишиться единственного человека, который хотя бы со мной разговаривает. Когда ярость схлынула, стало стыдно. И страшно. Принялась лебезить. Заварила Сину кофе. Спросила, не заказать ли к нему булочку. Хотелось просить прощения – не понятно за что, за всё сразу. Стало очевидно, что после такого он точно уйдёт: ноющие плаксы раздражают, но таких хоть как-то можно жалеть, а вот агрессивную скандалистку никто терпеть не будет. Теперь сижу в тёмной спальне, на кресле у окна, рассматриваю вечерние окрестности через щель в жалюзи, а сама прислушиваюсь к звукам гостиной: время от времени поскрипывает обивка дивана, это успокаивает. Он ещё здесь. Я бы легла спать, но боюсь, что Син откажется меня усыплять. Наверняка обиделся, почувствовав мою злость на него. Теперь захочет меня наказать, показать наглядно, что я не справлюсь без него, заставит чувствовать себя слабой и немощной без его суперспособностей. Поэтому, почистив зубы, неуверенно мнусь возле спальни, не решаясь задать прямой вопрос. К моему облегчению, Син сам направляется ко мне. Как будто всё в порядке. Ведь так? Торопливо ныряю под одеяло, чтобы не злить его промедлением. Нужно быть послушной и удобной, тогда он, может быть, простит меня. Однако Син, сев ко мне на кровать, не кладёт руку мне на затылок, а смотрит, словно обдумывая что-то. Я уже виновато вжала голову в плечи, когда он вдруг спрашивает: – Тебе в детстве рассказывали сказки перед сном? – Гувернантка читала. Давно, когда я сама не умела. – А так, чтобы не читать по книге, а придумать сказку? Я недоуменно качаю головой, и он улыбается уголками губ. – Тогда придётся послушать. Не обещаю, что будет интересно, но я постараюсь. Сажусь на кровати, опираясь спиной на подушку, и заворачиваюсь в одеяло по самые щёки, только глаза и нос торчат наружу. Вдруг он вздумает рассказать что-то страшное, вроде легенды про Песочного человека? В качестве мести. Или болезненное, в целях терапии. Цепко вглядываюсь в его лицо, освещённое ночником с прикроватной тумбочки, – пытаясь угадать, что это будет. Но Син вроде бы спокоен, чуть улыбается, голос звучит тихо и размеренно, и я позволяю себе расслабиться, вслушиваясь в успокаивающий шелест слов. – Давным-давно в одной далёкой стране жил страшный дракон. Как и положено, время от времени он похищал прекрасных девушек и держал их в своей тёмной пещере, неподалёку от сундуков с сокровищами. Там продолжалось много лет. Но однажды король той страны умер, и на трон взошёл его сын – молодой и храбрый. Первым делом он отправился к пещере дракона и победил его, освободив очередную пленницу. Девушка была так красива, что молодой король женился на ней, и вскоре у них родилась дочь. Однако во время родов королева умерла. Я непроизвольно вжимаюсь глубже в одеяло, испуганно хлопая глазами на Сина. Ну вот, опять плакать?.. – От горя король сошёл с ума. Ему стало казаться, что маленькая принцесса – вовсе не его дочь, а дракона. Он стал называть её драконом и потребовал, чтобы все придворные говорили так же. И однажды утром принцесса обнаружила, что она действительно превратилась в дракончика – с тёмно-синей чешуёй, длинным хвостом, острыми рогами и большими сильными крыльями. – Боги милостивые! – я ёжусь, не решаясь возразить прямо. – Что за странная сказка! Ну, хотя бы не в таракана… Хотя, возможно, таракан ей подошёл бы больше. Син накрывает ладонью мои губы. – Здесь я рассказываю сказку. В моей истории – дракон. Пользуясь такой удачной возможностью, выпутываю руки из одеяла и сжимаю его ладонь. В ответ Син не только не отнимает руку, а, наоборот, пересаживается ближе ко мне, и на сердце теплеет от радости. – Итак, принцесса очень испугалась и захотела спрятать от всех рога и хвост, которые казались ей уродливыми. Отец поселил её в отдалённой башне, на самом краю страны. Целыми днями принцесса-дракон сидела в башне и плакала, и единственной её отрадой было пение. Она очень любила петь. Так прошло много лет. Безумный король давно умер, трон получил дальний родственник, а о существовании королевской дочери вовсе забыли. Башня всё больше ветшала, вокруг неё вырос густой лес. Тем временем принцесса превратилась в большого взрослого дракона, с длинными когтями и шипами на спине, однако она всё так же любила петь. По всей стране шла молва о странной башне, из которой доносится печальное женское пение. Люди говорили, что там живут духи, заманивающие путников на верную гибель, и никто не решался приблизиться к этому проклятому месту. Я жалобно вздыхаю. – Ты решил совсем меня замучить? И так настроение не очень, ещё и сказка такая, что только повеситься. – Подожди вешаться, я ещё не закончил, – Син переходит от размеренно-усыпляющей интонации к более живой: – И вдруг однажды, когда принцесса, по обыкновению, сидела у окна и пела, она услышала снизу чей-то голос. Голос сказал, что он – любопытный принц, который прибыл издалека, чтобы узнать, кто живёт в таинственной башне. Принцесса очень испугалась, спряталась под скамейку, при этом сломав её своими крыльями, и крикнула, что не желает ни с кем разговаривать. Однако принц был упорный, так что он бросил в окно башни букет цветов. Принцесса подползла к букету и выбросила его обратно. Принц забросил его снова. Принцесса выбросила. Так они швыряли несчастный букет, пока он окончательно не рассыпался. Тогда принц вздохнул и сказал, что он вернётся завтра. Всю ночь принцесса провела в страхе, представляя, как принц увидит её и захочет убить. Я невольно сжимаю ладонь Сина, и он поглаживает мои пальцы. – На следующий день история с букетом повторилась. И на другой день. Принц не желал оставить её в покое. От страха принцесса совсем перестала и спать, и петь. Через неделю она окончательно устала от такой жизни, рассердилась на наглого принца и, подумав, решила сжечь его своим огненным дыханием. Она впервые поднялась на крышу башни, расправила огромные синие крылья и взлетела, подняв в окрестностях небольшой ураган. Сделав круг, она раскатисто зарычала, бросилась вниз и дохнула огнём, сжигая всё на своём пути. Однако неожиданно, среди огня и чёрного дыма, она столкнулась нос к носу с другим драконом – фиолетовым и даже более крупным, чем она. Дракон удивлённо посмотрел на неё и сказал голосом наглого принца: «Привет». Услышав это легкомысленное «Привет», я хихикаю, представив недоумение принцессы. – Да, принц тоже оказался драконом, и они с принцессой влюбились друг в друга с первого взгляда – того самого, посреди огня. Вскоре они отправились в драконье королевство, отпраздновали свадьбу и жили долго и очень счастливо. – Странная сказка. – Я улыбаюсь и, благодарно сжав его руку напоследок, отпускаю. – Но милая. – Я старался, – Син усмехается. – А теперь спать. И его пальцы ныряют в мои волосы.