Глава 33

Вертолет грозной тенью нависает над крышей. Я бы с удовольствием полюбовалась на это величественное зрелище, но мужчины, как обычно, торопятся. И только когда оказываемся внутри, я с удивлением узнаю «Звезду смерти».

Мой носильщик плюхается вместе со мной назад, а Антон сменяет Аверина за штурвалом.

— Чего так долго? — недовольно кривится Константин Маркович, пересаживаясь на соседнее сиденье. Я уже поняла, что этому надутому индюку угодить очень сложно. Практически невозможно.

Как с ним только жена уживается? О том, что этот подозрительный юрист из клана Рокфеллеров женат, свидетельствует обручальное кольцо на пальце.

Смотрю на свою правую руку — там на безымянном пальце вместо обручалки светлый ободок. Я когда уезжала, оставила колечко в своей комнате на туалетном столике. Но сейчас ободок не видно, потому что Росомахин пациент утопил мою ладонь в своей ручище, обтянутой черной перчаткой.

Дергаю рукой, но тот только сильнее сдавливает клещи. А второй рукой крепко держит за талию, тесно прижимаясь бедром к моему бедру.

Откуда он вообще взялся?

Наверное, Антон позвал. Не знаю, от чего Росомаха лечил своего пациента, но тот выглядит здоровым как лось. И судя по активному процессу спасания меня, он явно в курсе, что в недалеком будущем станет отцом.

И меня это жутко нервирует.

— Мужчина, — говорю тихонько, пытаясь оторвать от себя его руки, — пожалуйста, прекратите меня трогать. Мне это неприятно.

Но он делает вид, что не слышит. Или в самом деле не слышит?

— Антон, — зову Росомаху, — скажите, вы своему пациенту делали операцию на слуховых каналах?

— Нет, — тот удивленно качает головой, — с чего ты взяла?

— А с того, — говорю сквозь зубы, — что я прошу, чтобы он убрал от меня свои руки. Но он прикидывается глухим.

Росомаха сдавленно хрюкает, Аверин картинно вздыхает. Зато мне удается оторвать и отбросить руку со своей талии. Впрочем, она тут же несмело ползет по коленке.

Но я уже не обращаю внимания, потому что мы пролетаем над замком Давида. Резко разворачиваюсь к окну, и рука сама слетает с моих коленей. Внизу проплывают величественные башни, сад, почти идеальная клякса пруда.

Уже порядком стемнело, поэтому в замке горит свет. И в спальне Давида тоже. В той спальне, где прошла моя самая прекрасная в жизни ночь...

Вертолет летит по кругу, и я вижу за шторой в окне силуэт, сидящий в кресле.

Как ни стараюсь крепиться, слезы сами собой текут бесконечными струйками. Замок отдаляется, а я не могу оторвать взгляд от силуэта в окне. Почему мне кажется, что он сейчас тоже страдает?

Мой невозможный, гордый, самовлюбленный, но при этом такой уязвимый и сентиментальный муж. Пусть он уже и не муж, но моим любимым мужчиной он быть не перестанет никогда.

Всхлипываю, вытираю ладошками глаза, и лишь сильнее размазываю по щекам слезы. За спиной подозрительно громко пыхтит Росомахин пациент, его руки не оставляют попыток заключить меня в кольцо. А я не перестаю эти попытки пресекать.

Константин Маркович не выдерживает первым, разворачивается вместе с креслом и подает мне упаковку бумажных платочков.

Беру пачку и рыдаю навзрыд, вспоминая, как на этом месте стояло кресло Давида, когда он вез меня в замок после свадьбы. Как же я буду жить без него?..

Слезы текут и текут, уже все платочки мокрые. Вытираю глаза, комкаю салфетки и сую соседу. Тот безотказно подставляет руки и вздыхает шумно, будто рядом работает насосная станция. Ну хоть какая-то от него польза.

Аверин внимательно наблюдает за мной и протягивает еще одну пачку.

— Было бы за кем убиваться, — произносит он сурово, качая головой.

— Ничего вы не понимаете, — шмыгаю я носом, — так что лучше помолчите. Поделились платочками, и спасибо.

— Напротив, я как раз очень хорошо все понимаю. И убежден, что ваш муж бесчувственный чурбан, — заявляет тот непререкаемым тоном.

— Неправда, — вступаюсь я за Давида, — он просто не любит выставлять свои чувства напоказ. Я лучше вас знаю, каким он может быть. На самом деле он романтичный и очень чувственный!

— Бессердечный эгоист! — невозмутимо продолжает Аверин.

— Вы просто его не знаете! — вскидываюсь возмущенно. — А кто, по-вашему, оплатил лечение сыну Иласа, когда ему понадобилась операция? Все-все расходы на себя взял. А когда Аслан сломал ногу, кто его на себе несколько километров тащил? А для старого Заурбека кто специальную должность придумал — каждое утро проверять крысоловки, потому что Заурбек впал в депрессию, когда его на пенсию отправили? Думаете, он не знает, что персонал подворовывает? Да знает прекрасно. Он бы их давно разогнал, этот замок очень невыгодно содержать. Но Давид чувствует ответственность перед работниками, ему их всех жалко оставить без работы. Потому и позволяет, пока те не сильно наглеют. А вы говорите...

Меня подводит голос, я громко всхлипываю. Совершенно случайно обнаруживаю, что сосед совсем распоясался и прижимает мои руки к своему лицу. Воспользовался случаем, пока я отвлеклась. С возмущением их отбираю, а Аверин тем временем не унимается.

— Надменный говнюк.

Тут мне возразить нечего.

— Я все равно его люблю, — с горечью шепчу, опуская голову, — и мне все равно, какой он. Для меня он самый лучший, я его любым любить буду.

Мой сосед хоть и со странностями, но, похоже, человек неплохой. По крайней мере, ко мне он проявляет искреннее сочувствие, а на последних словах едва не рыдает вместе со мной.

— Правильно, Мартуся, — одобрительно отзывается из-за штурвала Росомаха, — если любить, то только так, целиком и безоговорочно. А то, кто б говорил...

— Он больше не мой муж... — шепчу потерянно, — мы развелись.

Аверин выгибает бровь в сторону Антона, пренебрежительно хмыкает и достает из-под сиденья кожаную папку.

— Вы как хотите, а я больше на это спокойно смотреть не могу.

Вынимает из папки скрепленные листы и протягивает мне.

— Что это? — смотрю с опаской. Меня теперь пугают любые бумаги.

— Это яркий пример того, как молоденькие глупые девчонки не глядя подмахивают важные документы. Что вы сегодня подписали, знаете? А, Марта Константиновна? — спрашивает он меня, а я таращусь на документ.

Внизу стоит моя подпись, и не одна. На каждом листе стоит. Это явно те бумаги, что я подписывала днем в кабинете Давида. Но вот содержание...

— Я, Марта Данилевская, настоящим документом обещаю любить и боготворить своего мужа до конца своих дней, — читаю вслух, чувствуя, как по спине ползут мурашки. Поднимаю глаза на Аверина: — Это что вообще такое?

— Читайте, читайте дальше, Марта Константиновна, — поощрительным жестом приглашает Аверин. — Раз уж не удосужились прочесть, когда подписывали.

Я и читаю.

— Пункт первый. Обязуюсь слушаться мужа по мере своих возможностей и никогда не применять вазы и другие предметы в качестве метательных орудий. Пункт второй... Там что, весь документ в таком духе? — спрашиваю Аверина.

Тот слишком красноречиво молчит, чтобы у меня оставались еще какие-то сомнения.

— Но кто писал эту ерунду?

— Ваш муж — все еще действующий, заметьте! — поднимает вверх палец Константин Маркович, — попросил меня быстро сварганить договор. Выдал краткие тезисы, вот я и набросал...

— Да разве это договор! — возмущенно шлепаю свернутым в трубочку документом по оплетающим меня рукам Росомахиного пациента. — Это же какой-то бред!

— Ну почему сразу бред, — туманно возражает Аверин. — Что мне велело сердце, то я и писал.

— Вы же юрист! А здесь нет ни одного юридического термина!

— Он такой юрист, как я гинеколог, — язвительно хмыкает Росомаха, и я ощущаю мягкий толчок.

Мы приземляемся. Антон глушит двигатель, лопасти винта вращаются все медленнее и медленнее, пока не останавливаются окончательно. Я выглядываю в окно и ахаю — прямо за выложенной камнями вертолетной площадкой виднеется знакомый дом.

Дом, с которого все началось. Ненавистный дом Сосланбека.

— Куда вы меня привезли! Я туда не пойду! — восклицаю возмущенно и бросаюсь к двери. Но меня удерживают руки в перчатках. Сильные такие руки. И держат крепко, не отдерешь.

— Отпустите меня, откройте двери! — я брыкаюсь и отбиваюсь. — Выпустите меня немедленно!

— Пошли, пускай сам выкручивается, — говорит Аверин Росомахе, и они оба спрыгивают на землю. А я остаюсь наедине с практически незнакомым мне мужчиной.

* * *

Он не оставляет попыток меня обнять, я разворачиваюсь к нему лицом и умоляюще складываю руки на груди.

— Послушайте, не знаю, как вас зовут, — говорю просительно, пытаясь заглянуть в прорезь повязки, — я не держу на вас зла. Я тоже перед вами виновата, мне не следовало обманывать Росомаху. То есть, Антона. Но в ту ночь я не отдавала отчет своим действиям, потому что выпила ваше лекарство. Мы оба стали заложниками ситуации. И то, что я жду... что у меня будет... что я беременна от вас, ничего не меняет. Поймите, я очень люблю своего мужа. Даже если он от меня отказался, я все равно...

— Не отказался, — слышу глухой голос, от которого волоски по всему телу становятся дыбом, — как я мог отказаться от тебя, Марта? Я ведь так тебя люблю! Тебя и его.

Мой странный сосед становится на колени, стягивает с головы повязку и утыкается мне в живот, крепко обхватив за талию.

— Давид? — шепчу я, скользя по опасной грани между обмороком и безумием. — Давид, это ты?