ГЛАВА 14

Мирьям Три дня спустя Замираю возле двери в кабинет отца. Медленно прикрываю глаза, прикасаясь лбом к прохладной поверхности гладкого дерева, из которого сделана створка. Никак не могу заставить себя нажать на ручку и войти. Поворачиваюсь спиной, прижимаясь лопатками к двери из массива беленого дуба. Не знаю, как только выдержала похороны. Я не проронила ни одной слезинки на панихиде, лишь отчаянно цеплялась за руку Давида, словно утопающий за спасительный круг. Мне казалось, если я уберу пальцы с его локтя, то небосвод тут же обрушится на мою голову. Мне не хотелось смотреть на всех присутствующих людей в черных одеждах, так похожих на каркающих соболезнования ворон. Я безошибочно видела на их лицах болезненный интерес. Бедная девочка… Держись, Мирьям… Соболезную… Эти и сотни аналогичных слов раздавались со всех сторон. Я слышала все и чувствовала фальшь в этом сочувствии. Поэтому просто отражала от себя, словно зеркало, так же, как и не менее наигранные слезы «друзей» родителей и партнеров по бизнесу. От всего этого меня воротило так, что пару раз стошнило прямо на пол в уборной. Именно Давид помог мне подняться, именно Садулаев Давид умыл и прибрал, пусть неумело, но безгранично терпеливо, мои длинные нечёсаные волосы в хвост. Только он по-настоящему переживал со мной мое горе, только благодаря ему я собирала себя вновь и вновь по кусочкам, чтобы достойно проводить родителей в последний путь. Видел меня зареванную, с красными глазами, в отчаянии грязно проклинающую небеса за то, что забрали так рано родителей. Видел и смиренно стоящую на коленях, обращенную лицом к Богу с молитвами помочь пережить страшное горе. Сильнейшую поддержку я получила и от Динары Исаевны, и от отца Давида. Они взвалили на свои плечи все аспекты, связанные с рабочими моментами. Пока мать Давида занималась организационными моментами, Мансур Шамилевич пытался отрегулировать все вопросы, связанные с отельным бизнесом. А я… я просто пыталась выжить. Восемнадцатилетняя девочка, на которую внезапно обрушилась жестокая реальность. Теперь я сирота. Провернув по часовой стрелке круглую ручку, толкаю дверь вперед. Такой родной запах сандала и скандала мгновенно окутывает меня, словно объятиями. Запах отца. Я словно наяву вижу себя… …мне пять лет. Я сижу на небольшом стульчике возле стола из красного дерева и что-то вывожу зажатым в непослушных пальчиках цветным карандашом прямо на ведомостях отца. – Мирьям! Ты что натворила?! – испуганный голос матери. – Не трогай ребенка, Оля, – сердится отец. – На кой я секретаря держу? Еще распечатает. Рисуй, дочка. Вот тебе желтый, нарисуй солнышко…. Качаюсь из стороны в сторону, обхватывая себя за плечи. Кусаю губы. Другое воспоминание уже на подходе и жалит в самое сердце. …разодранное колено саднит, когда неловко падаю, выходя из машины. – Папа, больно, – я со слезами на глазах смотрю в бородатое хмурое лицо отца. Он опускается на колени – прямо на землю, не думая о цене своих брюк, наклоняется и дует на ссадины, не стесняясь ни водителя, ни многочисленных уличных зевак. – У собаки заболи, у кошки заболи, а у Мирьям не боли, – совершенно серьезно говорит бородатый кавказец, а для меня просто папочка. – Данил, беги в аптеку, нужны пластыри…розовые? – карие глаза отца обращаются ко мне – темноволосой малышке с двумя смешными хвостиками. Шмыгаю носом. – С «хэллоу китти», папочка. – С китти… как ее там…? Понял?! – Понял, Руслан Таирович. – Больно, папа… – мои слова повисают в воздухе, заключенные в четырех стенах кабинета, так и оставшись без ответа. – Пап, так больно! Тишина неумолима. Больше отец никогда не ответит мне. …в кабинете для тебя подарок. Бесшумно ступая по мягкому ковру, подхожу не смело к столу отца. Небольшая черная коробочка. Беру ее в руки, словно это бомба замедленного действия. Вялая безжизненная улыбка дергает уголок губ, когда я вижу цепочку с фиолетовым крупным агатом. Запомнил. А ведь я про нее говорила год назад. Крепко сжимаю подвеску в кулаке. Когда я уже хочу покинуть кабинет, боковым зрением замечаю на краю стола аккуратно сложенную стопочку документов. Не знаю, чем я руководствовалась, когда подошла ближе, но уже через минуту бледная, как смерть, заливаю бумаги слезами. – Спасибо, папа! Спасибо. Это лучший подарок. Губы дрожат, когда я понимаю, что здесь все необходимые документы для того, чтобы… удочерить меня. Он хотел, чтобы я стала Юсуповой, но опоздал. – Мирьям, можно? Поспешно смахиваю ладонью слезы и смотрю в карие глаза отца Давида. – Да, конечно, Мансур Шамилевич, проходите. Так странно, что именно я, а не отец, даю разрешение войти в кабинет его компаньону по бизнесу и лучшему другу. Мансур Шамилевич размашисто подходит к окну и складывает руки за спиной. Какое-то время мужчина смотрит во двор, но затем прочищает горло и неловко говорит: – Руслан мне был больше, чем друг, почти брат… Ну, ты знаешь, девочка. Киваю, трогая пальцем фиолетовый камень в подвеске. – Знаю. – Поэтому я хочу быть предельно честным, Мирьям. Вскидываю голову и смотрю спокойным взглядом в глаза отца Давида. – Давид и ты… Мирьям, ваша свадьба не может состояться. Если бы Мансур Шамилевич сказал что-то на японском языке, я бы и то не была так поражена. Удивительно, но мне удается произнести совершено бесстрастным голосом: – Почему? Мансур неловко проводит по затылку, так напоминания этим движением Давида. – Тут такое дело… Мирьям Сотникова, – неожиданно обращается Мансур ко мне, используя мое имя по паспорту, что вызывает горькую усмешку. – Руслан совершенно не дальновидно поступил, – с долей досады говорит отец Давида. – Все наследство уплыло, так сказать, в чужие руки. Свожу брови, не совсем понимая, о чем идет речь. – Наследство? – Да, Мирьям, – терпеливо повторят Мансур. – Полноправной наследницей всего состояния становятся Савда Таировна, ее дочь Камилла и сын Марк. Моя тетя?! Но причем тут она? Впервые, помимо боли, в моей душе поднимается что-то еще. Что-то так похожее на отголоски возмущения. – Что за чушь? Почему это? Мансур недовольно поджимает губы и раздосадовано машет рукой. – После того, как твой отец рассорился с семьей, девочка, твой дед отрекся от него. Ты это знаешь. Есть еще нюанс… Он дал свою фамилию детям Савды Таировны, чтобы род не угас, и фамилия Юсуповых не исчезла навсегда. По документам ты никто Руслану. Понимаешь, Мирьям? Ник-то. Побочный ребенок на стороне. – и поднимает руку, словно предупреждая. – А начнешь качать права, поверь, раздавят и глазом не моргнут. У них подвязки в мировом суде, – поправив галстук, отец Давида негромко добавляет, отводя глаза. – Еще пятно на Садулаевых ляжет. Зачем нам это? – Мансур в три шага оказывается возле меня и крепко сжимает мои плечи. Он внимательно вглядывается в мои темные, напряженные глаза. – Послушай девочка, не будь дурочкой! Давид – мой сын, он очень перспективный парень. Ну, ты знаешь сама. С его мозгами и возможностями Садулаевых он может найти очень выгодную партию. Точнее, у меня уже есть идея. Вообще, как насчет… Я вижу, как шевелятся губы Мансура Шамилевича, но почти не слышу, что он говорит. Что он хочет донести до меня? Крупная слеза срывается и катится по моей щеке. Смуглая кожа Мансура покрывается пятнами, так похожими на смущение, и он поспешно грубовато смахивает большим пальцем мою слезу. – Чего вы хотите от меня? – спрашиваю потеряно. Никак не могу собраться мыслями. Понимаю только одно – меня предали ВСЕ. Я – никто. Я даже не Юсупова. Мансур поспешно облизывает губы и косится на дверь. – Давид жалостливый парень. Вот тебе нужна его жалость? Я же знаю, ты гордая, как Руслан. Он никогда не сгибался, – словно давя на больное место, добавляет Мансур. – Всевышний тебе поможет. Я помогу. Мужчина поспешно подходит к столу. Его руки трясутся, когда Мансур пытается вынуть из кармана пиджака серебряный паркер. Он что-то размашисто черкает. – Вот… столько хватит? – вопросительно заглядывает мне в глаза. – Я понимаю, невесть что, но я добавлю. Скажем, через недельку. Безразлично смотрю на шестизначную цифру, выведенную неровным почерком. – Что… – Просто уезжай, улетай! Начни… не знаю, начни жизнь заново, – Мансур прячет подрагивающие руки в карманы. – Только не порти жизнь моему сыну. Не позорь Давида. Не будь эгоисткой, Мирьям. Густо краснею. Эти слова терзают меня болезненными флешбэками. Щемящая боль тянет где-то под ребрами. Я не хочу позорить Давида. Не хочу, чтобы у него были из-за меня проблемы. Больше всего я не хочу его жалости, которая со временем обязательно превратиться в отвращение. Ведь от него отвернётся общество. Никто не примет брака между Садулаевым Давидом Мансуровичем и безымянной Сотниковой Мирьям Руслановной. – Подумай, девочка. Подумай очень хорошо. Разве я могу ТАК поступить с человеком, которого… люблю? «Нет!» – подсказывает сердце. Прости, Давид! Прости меня, любовь. Прости, что не протянула руку, когда ты была так близко.